С.Крэнстон Е.П.Блаватская. Жизнь и творчество основательницы современного теософского движения ЧАСТЬ I. Жизнь в России ГЛАВА I Истоки В бесчисленных письмах, интервью и многотомных сочинениях Е. П. Б. встречается всего несколько упоминаний о её предках. Она не любила говорить о своей весьма примечательной родословной. Чтобы узнать какие-то подробности, приходится обращаться к другим источникам. Её мать, Елена Андреевна Ган, была известной писательницей. «В своё время сочинения Елены Андреевны признавались необыкновенным явлением в русской литературе, чуткий Белинский посвящал ей целые статьи, её считали "Лермонтовым среди писательниц"»1. Её называли даже «русской Жорж Занд»2. Бабушка Е. П. Б. по матери, княжна Елена Павловна Долгорукая, в замужестве Фадеева, в доме которой она провела значительную часть своего детства и юности, была прекрасно образованной женщиной и весьма одарённой художницей. Она принадлежала к одному из самых древних русских родов, восходящих к Рюрику, основателю династии русских князей. Происходит род от св. князя Михаила Черниговского, замученного в Золотой Орде за отказ поклониться языческим идолам. Потомок его, прозванный Долгоруким, и стал родоначальником князей Долгоруковых, среди которых были известные русские полководцы, государственные деятели и писатели. Прадед Е. П. Б., князь Павел Васильевич Долгоруков, генерал-майор времён Екатерины Великой, был товарищем и сослуживцем Кутузова.3 Французская ветвь была привита к родословному древу, когда князь Павел Васильевич женился на Генриетте де Бандре дю Плесси, принадлежавшей к знатному французскому роду, один из предков которой, гугенот, эмигрировал в Саксонию. Её отец, Адольф де Бандре дю Плесси, служил в Саксонии, оттуда, получив приглашение, поступил в чине капитана на военную службу в России в начале царствования Екатерины II. Адольф Францевич командовал армейским корпусом в Крымской кампании, был любимцем Суворова, ему покровительствовал граф Панин.4 Дочь Павла Васильевича и Генриетты Адольфовны, княжна Елена Павловна, бабушка Е. П. Б. по материнской линии, была удивительной личностью. В то время в России женщин не принимали в высшие учебные заведения, и она получила серьёзное и многостороннее домашнее образование. Елена Павловна свободно говорила на пяти языках, прекрасно рисовала и музицировала. Склонность «с самых молодых лет» к серьёзным и основательным знаниям привела её к занятиям «археологией, нумизматикой, ботаникой», и не в качестве «дамы-любительницы», а, как пишет её внучка Вера Желиховская: положительно, на практике, составляя редкие, драгоценные коллекции, исписывая тома, состоя в учёной переписке и деятельной мене (т.е. обмене.—Ред.) изысканий своих и рисунков с европейски известными натуралистами: с президентом лондонского геологического общества Мурчисоном, со Стевеном, Бэром, Абихом, Карелиным. Гоммер де Гель5 в своих сочинениях... многократно упоминает о ней как о замечательно учёной особе, во многом руководившей им в его изысканиях. Lady Stanhope, известная английская путешественница (изъездившая весь мир в мужском костюме), в одном из сочинений своих о России говорит о ней, «что встретилась в этой варварской стране с такой удивительно учёной женщиной, которая прославилась бы в Европе, если б не имела несчастия проживать на берегах Волги, где мало кто может понять её и никто не в состоянии её оценить...» Она оставила более 70 толстых томов своих рисунков цветов, древностей, монет и переписанных ею редких экземпляров сочинений."6 Часть этой богатейшей коллекции, содержащая рисунки растений, была передана в дар библиотеке Санкт-Петербургского университета её дочерью Надеждой Андреевной Фадеевой.7 В 1813 году, двадцати трёх лет от роду, княжна вышла замуж за своего ровесника Андрея Михайловича Фадеева, государственного чиновника, впоследствии—саратовского губернатора.8 Его прадед Петр Михайлович Фадеев, капитан армии Петра Великого, погиб в битве под Полтавой, когда Россия отражала вторжение шведского короля Карла XII. Дед, Илья Петрович, умер от ран, полученных в русско-турецкой войне в конце царствования Анны Иоанновны, а один из братьев, Михаил, был убит в Отечественной войне 1812 года." Должно быть, когда Е. П. Б. читала об этих войнах, стоивших жизни её близким, история оживала для неё, переставая быть обычным уроком. Елена Павловна Фадеева сама воспитывала и учила детей и могла гордиться своим потомством. Старшая её дочь, писательница Елена Андреевна Ган, была матерью Елены Петровны Блаватской и Веры Петровны Желиховской, тоже писательницы. Сын Екатерины Андреевны—второй её дочери— Сергей Юльевич Витте стал впоследствии видным русским государственным деятелем; сын Елены Павловны Ростислав был известным боевым генералом, военным писателем и реформатором.10 Младшая из детей, Надежда Андреевна, также не чуждая литературных занятий, была особенно дружна со своей племянницей Еленой, будучи всего на два года старше неё." Елена Андреевна несомненно думала о своей матери, когда писала такие строки: «Если я скажу вам, что она была нашей кормилицей, няней, наставницей, нашим ангелом блага на земле, то всё ещё не выражу той бесконечной, бескорыстной, всем жертвующей привязанности, которою счастливила она наше детство».12 О внучке, будущей Елене Блаватской, бабушка пеклась не меньше, чем о собственных детях. Её доброта распространялась не только на близких: она занималась широкой благотворительностью и спасла от голода немало бедных семей, а также основала сиротский приют.13 Елена Павловна была православной, веровала глубоко и искренне и в том же духе воспитывала детей. Она учила их, что «премудрый и добрый Бог» всё устроил в мире «красиво и полезно».14 Она «прожила до глубокой старости» — умерла в Тифлисе на 71-м году." Немецкая линия в родословной Е. П. Б. исходит от её отца, Петра Алексеевича фон Гана. Графы фон Ган были хорошо известны в Германии, а позже — в России, куда эмигрировали за несколько поколений до рождения отца Блаватской. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях Россия притягивала тех, кто подвергался гонениям у себя на родине, а также искателей приключений отнюдь не меньше, чем Новый свет. Е. П. Б. рассказывает, как прививались к русскому стволу эти западные ветви, а фамилии эмигрантов «русифицировались порой до неузнаваемости, например, английские Гамильтоны превратились в Хомутовых!»16 Петр Алексеевич фон Ган, выпускник Пажескою корпуса, избрал военную карьеру и вышел в отставку в чине полковника. Его отец, генерал-лейтенант Алексис фон Ган, родом из Мекленбурга, был женат на графине Елизавете Максимовне фон Прёбсен.17 Это от немецкой бабушки Елена Петровна унаследовала «курчавые, белые волосы» и живой, добродушный, весёлый нрав." Отца Елены Петровны, напротив, отличали едкое остроумие и закоренелый скептицизм. Образованный и начитанный, он не признавал ни религии, ни оккультизма и говорил, что это «нянькины сказки». О его отношении к развивающимся психическим силам дочери мы расскажем чуть позже. Двоюродная бабушка Е. П. Б. со стороны отца, графиня Ида Ган-Ган, была известной немецкой писательницей, которую знали и в других европейских странах.19 Интересно, что у матери Елены Петровны и этой её бабушки было немало общего. В предисловии к Полному собранию сочинений Елены Андреевны Гаи, изданному в 1905 году, мы читаем: В тридцатых годах минувшего столетия во Франции, Германии и России — почти в одни и те же годы появились беллетристические произведения, впервые поставившие пред современниками так называемый ныне «женский вопрос». Знаменитая Жорж Занд — во Франции, графиня Ида Ган-Ган — в Германии и Е. А. Ган (под псевдонимом «Зенеиды Рвой»)— в России заговорили о печальной участи женщин, не нашедших семейного счастья или переживших его крушение... Эти три писательницы заложили прочный фундамент для будущего женщины, с них начинается история женского вопроса, от них исходит первая инициатива в деле равноправия мужчин и женщин.20 Темы, которые Елена Андреевна затрагивала в своих книгах одной из первых в России, выходили за рамки чисто женских проблем. Героиня нашумевшей повести Теофания Аббиаджио, вглядываясь однажды в окна домов богачей, где они, «в бриллиантах, в перьях», наслаждаются жизнью, невольно спрашивает себя: «Что же сделали они, эти люди? Чем заслужили они эти преимущества? Чем оправдывают их? За что им всё дано — в то время, как другие скитаются париями, отверженцами от всех игр и радостей», между тем как на этих отверженцах лежит вся работа, весь труд? А вот уже и бедная, убогая улица, где видит она «страшные лица угольщиков. Там также живут двигатели деятельности целого города, но невидимые, забытые всеми». Взлетает неподалёку и рассыпается фейерверк, а «во ста шагах расстояния, целое семейство готовилося к голодной смерти на сырой земле, и ни одна искорка не обратилась в небесную манну, чтобы упасть спасеньем на их головы».21 Ту же глубокую меру сострадания мы находим в трудах Е. П. Б. в Голосе Молчания*, книге, которая была на ночном столике Теннисона в час его смерти22, есть такие строки: Да внемлет Душа твоя каждому стону боли, подобно тому как лотос обнажает сердце своё, чтобы испить утреннего солнца. Не допускай, чтобы палящее Солнце осушило хоть единую слезу боли прежде, чем ты сам сотрёшь её с очей страждущего. И да падёт каждая жгучая слеза человеческая в сердце твоё и там пребудет, и да не смахнёшь ты её, покуда боль, породившая её, не будет устранена. О ты, чьё сердце преисполнено милосердия, знай же, что слёзы эти—потоки, орошающие поля бессмертного сострадания... Знай, что поток сверхчеловеческого знания... тобою обретённый, должен через тебя... изливаться далее в другое русло... его чистые и освежающие струи должны смягчать горечь океанских вод — этого могучего моря скорби, наполняемого людскими слезами.23 Начало писательской карьеры Елены Андреевны приходится на время, когда её старшей дочери шёл шестой год. Однако вернёмся к обстоятельствам рождения Елены Петровны. Её матери в ту пору было семнадцать лет. ------------------------------------- * В русском переводе Е. Писаревой книга известна под названием Голос Безмолвия. — Ред. ------------------------------------- ГЛАВА 2 Родившаяся в тревожную пору Елена Петровна родилась в ночь на 12 августа (по старому стилю 31 июля) 1831 года в Екатеринославе, городе, основанном графом Потемкиным на Днепре, в землях Новороссии, отошедших к России в ходе русско-турецких войн. С 1926 года он называется Днепропетровск. Днепр в русской истории занимает особое место. Именно на берегах этой реки, второй по величине в европейской части России, возникла Киевская Русь и обосновалась поначалу династия Рюриковичей. К тому времени Днепр стал одним из главных звеньев торгового пути в Константинополь. Река эта связана и с другим чрезвычайно важным для Руси событием. В Днепре крестил свой народ киевский князь Владимир, потомок Рюрика, сам принявший христианство. Судьба распорядилась так, что на той же самой реке родилась более восьми веков спустя Е.П.Б., принадлежавшая к тому же древнему роду, но в своих трудах поставившая под сомнение, что церковное таинство крещения имеет силу даровать спасение принявшим его и что тот, кто крещен не был, будет навеки проклят. Однако Е. П. Б. ни в коей мере не была антихристианкой. В первой своей большой работе Разоблаченная Исида она говорит, что книга эта «не содержит ни одного слова против чистого учения Иисуса, но беспощадно разоблачает девальвацию его в пагубные церковные системы...»24 Крещение самой Елены Петровны совершилось при весьма примечательных обстоятельствах. В 1831 году, при её рождении, в России свирепствовала азиатская холера, самое безжалостное из всех эпидемических заболеваний. Годом раньше началось её распространение на запад, и вскоре Россия, а потом и Европа подверглись её опустошительному нашествию. Холера сметала на своём пути целые поселения. Её жертвой стал даже брат Николая 1, великий князь Константин Павлович. В усадьбе Фадеевых, где родилась Елена Петровна, тоже имелись смертельные случаи. Всюду громоздились заготовленные впрок гробы. По народным поверьям, родиться в такую пору—недобрый знак. Домашние решили немедленно крестить её, дабы младенец не погиб «с тяжестью первородного греха на душе». Родственники так описывают драматические подробности этого события: При совершении таинства крещения в русской православной церкви зажигают множество тонких восковых свечей. Крёстные отец и мать, все участники и присутствующие держат их на протяжении всей церемонии. Кроме того, все стоят, как того требует греческий чин. В отличие от римско- католических или протестантских церквей, в православии никому не дозволяется сидеть во время совершения службы и треб. Зала в семейном особняке была большой, но толпа добровольных свидетелей едва в ней помещалась. [Надя, маленькая тётушка новорожденной] всего [двумя] годами старше своей племянницы, как «доверенное лицо» одного из отсутствующих родственников оказалась в первом ряду, сразу за протопопом. Взбудораженная и уставшая от долгого, почти часового стояния, девочка незаметно для старших опустилась на пол и, видимо, сомлела жарким августовским днём в переполненной комнате. Служба близилась к завершению. Восприемники отрекались от Сатаны и всех деяний его—это отречение в православной церкви символизируется троекратным плеванием на невидимого врага,—когда маленькая барышня, играя с горящей свечой в ногах у толпы, нечаянно подожгла длинное облачение священника. Окружающие слишком поздно заметили происшедшее. [Несколько человек, в том числе священник, получили ожоги.] Это было ещё одним дурным предзнаменованием, по суеверным представлениям, бытовавшим тогда на Руси. С того дня будущая госпожа Блаватская, невинная причина сего несчастья, была, в глазах всего города, просто обречена на бурную жизнь, полную превратностей и тревог. Однако рождение в годину великих бедствий—будь то болезни или что-то ещё—не должно непременно считаться дурным предзнаменованием. Как тут не вспомнить знаменитые слова из Бхагавадгиты, с которыми мудрый Кришна обращается к своему ученику: Много у меня прошлых рождений, у тебя также, Арджуна, Я знаю их все, ты же своих не знаешь, подвижник... Всякий раз, когда ослабляется дхарма И беззаконие превозмогает, Я создаю себя сам, Бхарата. Для спасения праведных, для гибели злодеев, Для утвержденья закона из века в век Я рождаюсь.26 Фадеевы за шестнадцать лет до рождения Елены Петровны переехали в Екатеринослав и поселились в собственном особняке. Андрей Михайлович был переведён туда в Новороссийскую контору иностранных поселенцев. Матери Елены Петровны был тогда один год от роду.27 В этом особняке и родилась Елена Петровна. Он сохранился до сих пор. В 1991 году, в столетнюю годовщину её смерти, на доме появилась табличка, объявляющая его культурно-историческим памятником. Во время рождения дочери Петр Алексеевич Ган, офицер конной артиллерийской батареи, находился в Польше, куда был направлен после начала польского восстания. Когда он вернулся, Елене было около шести месяцев. А через год Ганы переехали в Романьков*, армейский городок неподалёку от Екатеринослава, и зажили своим домом.28 ------------------------------------- * Романьков (Романков, Романково) находился на правом берегу Днепра, в 10 км выше Каменского; на территории современного Днепродзержинска. — Ред. ------------------------------------- ГЛАВА 3 Кочевая жизнь Ганы недолго пробыли в Романькове; на Украине началась для них кочевая жизнь. Места стоянок батареи Петра Алексеевича Гана часто менялись. Деда, Андрея Михайловича, находившегося на государственной службе, тоже могли перевести в любую из российских губерний. В дальнейшем Елена Андреевна с детьми жила то у мужа, то у родителей, так что Елена Петровна путешествовала с ранних лет и имела возможность общаться с разными людьми и культурами, как бы готовясь к будущим странствиям. Елене не исполнилось и трёх лет, когда семью, вновь находившуюся в Романькове, постигло первое большое горе. Её младший брат Саша серьёзно заболел, а медицинская помощь оказалась недоступна: весенняя распутица превратила дороги в сплошное месиво, которое не одолеть было ни конному, ни пешему. Малыш медленно угасал на руках у несчастной матери, которая ничем не смогла ему помочь.29 В ожидании следующего ребёнка Елена Андреевна перебралась в Одессу. Там, в попечительском комитете, занимавшемся делами немецких колонистов, служил теперь Андрей Михайлович,—в Германии находилось немало охотников обживать российские просторы. Когда Елене исполнилось три с половиной года, у неё появилась сестра Вера. Вскоре после родов Елена Андреевна переехала к мужу, и семья снова стала кочевать—то в Малороссию, то в Тулу... Постоянная неустроенность домашней жизни способна измучить любую мать, а Елена Андреевна не отличалась к тому же крепким здоровьем. В повести Идеал она напишет: «Но в своей кочующей жизни, бедная "военная дама" не смеет дружиться с кем или с чем бы то ни было: страшное слово "поход" вечно висит, как чёрная туча над нею! Грянет урочный сигнал, и покидай всё, отрывай сердце от всего, с чем оно свыклось, что было ему мило... и иди, не ведая куда».30 А ждут её всё «те же грязные местечки, лачуги, обеды и чаепития офицеров у начальника, дым трубок, вечные разговоры о лошадях, собаках, пистолетах, чинопроизводстве и т. п.».31 ГЛАВА 4 В Петербурге Весной 1836 года пришло радостное известие. Петра Алексеевича вместе с батареей переводили в Санкт-Петербург. В России в ту пору не было железнодорожного сообщения. Такое долгое путешествие в карете, наверное, представлялось маленькой Елене Петровне замечательным приключением, но для её матери с младенцем на руках и пятилетней непоседой, требующей постоянного присмотра, это было непростым испытанием. Конечно, Елену Андреевну манила перспектива окунуться в культурную жизнь столицы России— самого европейского из её городов, едва ли уступающего Лондону и Парижу. Петр Алексеевич хорошо знал Санкт-Петербург, там он рос, там по-прежнему жила его родня. Пока он был занят на службе, его брат Иван Алексеевич знакомил невестку с Северной Пальмирой, сопровождая её в музеи, театры, в оперу.Ошибка! Закладка не определена. «Здесь,—пишет Екатерина Некрасова в биографическом очерке, опубликованном в 1886 году в журнале Русская старина,—возможно очутиться лицом к лицу с людьми, о которых знаешь только по книжкам, возможно видеть "великих поэтов" воочию».33 На одной из выставок картин произошла удивительная встреча, о которой Елена Андреевна так писала сестре Екатерине: Я вдруг наткнулась на человека, который показался мне очень знакомым... И при втором взгляде сердце у меня крепко забилось... Я узнала—Пушкина!.. Я воображала его чёрным брюнетом, а его волоса не темнее моих, длинные, взъерошенные. Маленький ростом, с заросшим лицом, он был бы не красив, если бы не глаза. Глаза блестят как угли и в беспрерывном движении. Я, разумеется, забыла картины, чтоб смотреть на него. И он, кажется, это заметил: несколько раз взглядывая на меня, улыбался... Видно на лице моём изображались мои восторженные чувства.34 Несмотря на новые восхитительные возможности, мать не забывала о детях. Некрасова пишет: «Она по-прежнему играет с Лоло [Еленой] на фортепьянах, поёт с ней песенки, учит грамоте и радуется необычайным способностям и уму своей пятилетней девочки».35 С самого рождения Лоло, или Лолоша, «делается предметом горячих материнских забот. Елена Андреевна сама и кормит, и ходит за ней, несмотря на свои 17 лет»,—сообщает Екатерина Некрасова.36 Биографы Е. П. Б. как-то проходили мимо этого очерка, хотя он имеет немаловажное значение, ибо в большой степени основан на письмах Елены Андреевны к сестре Екатерине. Других писем Елены Андреевны, видимо, не сохранилось.Ошибка! Закладка не определена. Поэтому до сих пор биографы Е. П. Б. могли весьма произвольно толковать отношения девочки с матерью. Так, писательница Мэрион Мид в книге Мадам Блаватская: женщина и миф, вышедшей в 1980 году, совершенно бездоказательно утверждает, что мать, увлечённая писательской карьерой, «отстранилась» от Елены, предоставив её заботам гувернанток. Далее следует нелепое заявление о том, что ребёнок относился к матери «с глубокой враждебностью». В Петербурге Елена Андреевна читает книги на немецком, итальянском и английском, последние два языка она выучила самостоятельно. Английский она любила особенно. Прочитав Годольфин, последний роман Булвер-Литтона, Елена Андреевна сделала «перевод или, вернее, компиляцию» его и осенью 1836 года робко предложила свой труд О. Сенковскому, редактору популярного журнала Библиотека для чтения. Радость её не знала границ, когда материал был принят, а знаменитый «барон Брам-беус» посоветовал ей написать что-нибудь своё. Так началась её писательская карьера. Некоторые повести Елены Андреевны посвящены горький участи женщин, несчастливых в браке. Они отчасти автобиографичны. Жизнь с Петром Алексеевичем, который был вдвое старше Елены Андреевны, принесла ей глубокое разочарива-ние."38Ошибка! Закладка не определена. В повести Суд света она писала: Тонкий, весёлый ум моего мужа, приправленный всею едкостью иронии, ежедневно похищал у меня какое-нибудь сладкие упование, невинное чувство. Всё, чему от детства поклонялась я, было осмеяно его холодным рассудком; всё, что я чтила как святость, представили мне в жалком и пошлом виде.39 Приближалось время перевода Петра Алексеевича обратно, в Малороссию. Елена Андреевна думала об этом с ужасом. Осенью в письме к Екатерине она жалуется: «Признаюсь, страшно вспомнить, что придется же возвратиться в какой-нибудь Романьков или Оскол! О, Боже мой, дай терпения!»40 И судьба словно сжалилась над ней. К тому времени её отец, Андрей Михайлович Фадеев, уже служил в Астрахани главным попечителем над калмыцким народом, а заодно и тамошними немцами-колонистами. И вот по делам службы Андрея Михайловича вызывают в Санкт-Петербург, где он успевает застать свою старшую дочь. Вскоре, в марте 1837 года, в Библиотеке для чтения под псевдонимом Зенеида Р-ва выходит в свет её первая повесть Идеал. А когда в начале мая Фадеев отправляется назад в Астрахань, Елена Андреевна и дети едут с ним.41 Е.Некрасова рассказывает, что она «пустилась, под охраной и покровительством отца, на другой конец России... Её не страшит ни тысячевёрстное пространство, ни тяжёлые, убийственные дороги того времени».42 Попечительство Андрея Михайловича Фадеева над сотней тысяч буддистов позволило маленькой Елене впервые соприкоснуться с этой восточной религией. Калмыки пришли в эти степи в начале XVII века из Китая. Фадеевым и Ганам случалось гостить у калмыцкого князя Сер-беджаб-Тюменя. После разгрома Наполеона в России он набрал полк из своих людей и успел присоединиться к победному маршу русской армии на Париж, за что был пожалован царскими наградами.43 Вера вспоминает: ... [Е. А. Ган] провела весну 1837 года в Астрахани; а оттуда поехала с родными своими и двумя дочерьми, чрез калмыцкие степи, на кавказские минеральные воды... Путешествие принесло большую пользу тем, что подкрепило начинавшее уже расстраиваться здоровье матери... и возбудило в ней много поэтических замыслов. Плодом их вскоре явились новые повести: Утбалла, Воспоминание о Железноводске и пр.44 ----------------------------------------------------------------------------- * Родным она писала, что видит в музыке не только развлечение, но и «лучшее утешение в этой жизни, после религии». С сестрой Екатериной она делится теми чувствами, которые переполняют душу: «Меня поразило величие Невского монастыря, серебряная рака святого Александра, с его четырьмя ангелами; гробницы наших великих людей и воинов; но ничто не может сравниться с тем глубоким впечатлением, которое овладело мной при входе в Казанский собор! Ты со своим патриотизмом наверное прослезилась бы при виде стольких трофеев... Даже я, охладевшая к сильным ощущениям, только присутствием Ив. Алексеевича была удержана от того, чтобы не броситься на колена, вступив в этот чудный храм, и на коленах взирать на славу России!.. Только иконостас украшен образами: обе стороны громадного собора покрыты букетами знамён, отбитыми у врагов в царствования Александра и Николая; а внизу надписи на золотой доске гласят: кем, когда и у кого отбиты. О, как понуро смотрят здесь прославленные Наполеоновские орлы! Повеся горестно носы, они, кажется, готовы спрятать свои посрамленные головы под крылья!.. Тут и персидский лев, смирившийся в овечку; и магометанская луна, и, наконец, на двух колоннах ключи, поднесённые взятыми с бою крепостями; а над ними жезл маршала Даву словно отдаёт честь могиле героя нашего, Кутузова... Не знаю, о чём и говорить, так много впечатлений!.. Одна из лучших картин Петербурга, бесспорно, представилась мне со стены Петропавловской крепости. Она очаровала меня!.. Весь город как в волшебной панораме: от Смольного монастыря до взморья. У ног широкая, тихая в тот вечер Нева, с целым лесом мачт и парусов на взморье; по ту сторону её, дворцы, набережные, сады—всё тонуло в золотистом тумане заката. ..»32—Ред. ** По счастью, дело обстоит не так, хотя в литературе о Е. П. Б. про существование других писем Е.А.Ган не упоминалось. Подробнее об этом см. в статье «От редакции».— Ред. *** В Русском биографическом словаре (1914) В.Батуринский пишет: «Судя по одному из сохранившихся писем Е.А. к близкой подруге, брак Е.А. с Ганом был результатом ее полной девичьей неопытности и настояний родных. Она с глубокой страстной горечью говорит в этом письме, что у женщины "не должно отнимать единственного блага, одной награды—свободы при избрании того, кому приносит она в дар всю жизнь свою... Мысль, что единственное счастие, возможное для женщины, никогда не будет её уделом, что она должна идти по пути жизни не дружно, не рука об руку с другом, которому отдала душу, веру, всё бытие своё, а с человеком, овладевшим только телом её, обладающим ею по прихоти родственников или по детской слабости её, которою люди умели воспользоваться, чтоб связать дитя в пеленах узами нерасторгаемыми,—эти мысль убивает в ней энергию и делает из неё слабое, жалкое создание"... Очевидно, брак Е. А с Ганом не был результатом полной "свободы избрания", и это тяжело отразилось на всей её последующей жизни. Не следует думать, что муж будущей писательницы обладал какими-либо крупными несовершенствами или пороками, пагубно влиявшими на семейную жизнь. Напротив, П, А. Ган был человек добрый, хорошо образованный, получивший воспитание в аристократическом Пажеском корпусе, владевший иностранными языками и довольно начитанный. Разлад между супругами имел психологическую подкладку— полное несходство их характеров, вкусов и образа мышления».38а — Ред. ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 5 Опять в дороге В начале сентября всё семейство возвратилось из Пятигорска в Астрахань, и в конце месяца Елена Андреевна с детьми отправилась к мужу. Вскоре возобновилась их совместная жизнь, а вместе с ней — скитания по гарнизонам.45 Только в Полтаве семья задержалась дольше, чем обычно. Там у детей появилась гувернантка, и их матери стало полегче. Девушку звали Антония Кюльвейн, она сама предложила свои услуги, а потом ещё много лет провела с семьей в роли воспитательницы и любимой компаньонки. Елена Андреевна продолжала давать старшей дочери уроки игры на фортепиано, однако позже пригласила профессиональных учителей, потому что ученица оказалась весьма способной. У самой Елены Андреевны был замечательный голос, по вечерам она под собственный аккомпанемент пела свои любимые русские песни, а Антония учила Елену танцевать. Это прекрасное время осталось для Веры, младшей сестры Елены Петровны, одним из самых светлых детских воспоминаний.46 Именно благодаря Вере до нас дошли многие события из их жизни. Десятилетней девочкой она начала вести дневник и постаралась записать в нём то, что ей запомнилось из более ранних впечатлений.47 Дневники Веры послужили основой двух её книг: Как я была маленькой и Моё отрочество, в которых содержатся важные сведения о Елене Петровне и других членах семьи. И позже, когда сестры стали взрослыми, Вера писала о Елене просто как о человеке, «со всеми её дурными и хорошими сторонами». И хотя она горячо её любила, но не склонна была, «в силу личных чувств, преувеличивать её достоинства и заслуги». Она не была враждебна её учению, но и не увлекалась им «до забвения идеалов и величайших истин христианства, в свете которого», как она полагала, «потонули все самые высокие и нравственные учения древности».48 Вера, во втором замужестве Желиховская, стала известной писательницей. На её повестях для детей и юношества выросло несколько поколений русских, так же как маленькие американцы с 60-х гг. прошлого века воспитывались на книгах Луизы Мей Олкотт. Вера писала и для взрослых; её литературное наследие состоит из двенадцати повестей, шестидесяти рассказов, двух пьес, а также статей для народного чтения.49 Когда они жили в Полтаве, Вере было всего два года. Вот как она вспоминает об этих днях в книге Как я была маленькой: Помню, что мама часто болела, а когда была здорова, то подолгу сидела за своей зелёной коленкоровой перегородкой и всё что-то писала. Место за зелёной перегородкой называлось «маминым кабинетом», и ни я, ни старшая сестра Леля никогда ничего не смели трогать в этом уголке, отделённом от детской одною занавеской. Мы не знали тогда, что именно делает там по целым дням мама? Знали только, что она что-то пишет... Когда Вере исполнилось шесть лет, она с удивлением узнала от Антонии, что её мама пишет книги, которые печатаются в журналах вместе с сочинениями других авторов, и им платят за это деньги. — И маме тоже платят деньги? — удивилась я. — Да, много денег. — Да за что же? Кто ей платит? Антония, как могла понятней, объяснила мне журнальное дело и прибавила, что платой за то, что она пишет, мама платит жалованье англичанке, учителям и выписывает себе и нам нужные книги... — И вам она тоже платит? — спросила я. — Нет,—покраснев, отвечала Антония,—мне она ничего не платит. Я получаю деньги от царя, а живу с вами потому, что никого на свете так не люблю, как вашу маму. История о том, как Антония стала получать пенсию от царя, напоминает сказку о Золушке, только более грустную. Судьба улыбнулась ей, когда она была принята на казённый счёт в Смольный институт в Санкт-Петербурге, основанный Екатериной Великой для девочек из благородных семейств. Она закончила его с отличием и должна была получить высшую награду, золотой шифр. На выпускном акте присутствовал сам государь Николай 1. Он заговорил с ней, спросил, кто её родные и что она собирается делать дальше. И узнав, что у неё нет ни родных, ни состояния, распорядился оставить её в институте для педагогической практики, пепиньеркой, либо выплачивать пожизненную пенсию. Она захотела «прежде попробовать на свете счастья» и выбрала второе.50Ошибка! Закладка не определена. Весной 1839 года состояние здоровья Елены Андреевны ухудшилось, и, по настоянию врачей, она из Ошибка! Закладка не определена., где они провели зиму и где остался Петр Алексеевич со своей батареей, едет с детьми в Одессу на воды. Там Елена Андреевна осуществила свою давнюю мечту, найдя гувернантку, способную научить детей английскому. Она считала этот язык необходимым условием хорошего образования. Но кто же согласится на постоянные скитания по захолустным местечкам и военным лагерям? «Переносить все невзгоды путешествия и хоть на век» остаться у неё согласилась Августа Джефферс из Йоркшира. Когда же после смерти Елены Андреевны мисс Джефферс рассталась с семьей, на её место взяли обрусевшую англичанку, чтобы дети не забыли язык.51 ----------------------------------------------------------------------------- * Лето 1838 года Елена Андреевна с детьми снова проводит на Кавказе, в Пятигорске, вместе с матерью и сестрами, приехавшими туда из Астрахани. В августе к ним присоединяется Андрей Михайлович, а затем до конца месяца все они живут в Кисловодске. «Здесь Елена Андреевна познакомилась с некоторыми из бывших декабристов и подружилась с одним из них, Сергеем Ивановичем Кривцовым; кавказские дни на всю жизнь остались для нее светлым воспоминанием»,— пишет М.Гершензон, публикуя в 1911 году пять ранее неизвестных писем Е. А. Ган, в основном адресованных С. И. Кривцову. 50а — Ред. ** С 1936 г. Днепродзержинск.—Ред. В Одессе знакомства с Е. А. Ган ищут такие известные литераторы, как Княжевич, Надеждин и Бенедиктов, который преподнёс ей книгу своих сочинений со стихотворным посвящением. Архимандрит Порфирий, тоже лечившийся водами, был её любимым собеседником и читал ей целые лекции о влиянии воображения на организм человека. 51а — Ред. ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 6 У деда и бабушки в Саратове Пётр Алексеевич Ган был направлен на месяц в летние лагеря в Умань Киевской губернии, и семья переехала к нему из Одессы. Ожидалось, что в сентябре они переберутся в Орловскую губернию, однако местом следующей стоянки оказался Гадяч, «дрянной городишко» Полтавской губернии. Это была грустная перемена, так как рушились планы зимой ещё раз побывать в Петербурге. Здоровье Елены Андреевны несколько улучшилось, осенью она снова ждала ребёнка. Теперь при ней неотлучно находился молодой врач Василий Бензенгр, нанятый её родителями. В ноябре Фадеевы переезжают из Астрахани в Саратов, куда Андрей Михайлович назначен губернатором. Вскоре к ним перебирается Елена Андреевна с детьми. Там, в июне 1840 года, у неё родился сын Леонид. А через месяц Елена Андреевна перенесла очередное воспаление лёгких, и лишь чудом осталась жива.53 Но затем здоровье её заметно окрепло, и она снова начала писать. Елене Петровне в ту пору исполнилось девять. Тётушка Надя, двумя годами старше Елены, неплохо запомнила то время. А. П. Синнетту, первому биографу Е. П. Б., она сообщила следующее: В детстве все симпатии и интерес [Елены] сосредоточивались на людях низших сословий. Она предпочитала играть с детьми прислуги, а не с ровней, и... за ней всегда приходилось присматривать, чтобы она не сбегала из дома и не заводила знакомство с уличными оборванцами. Да и в зрелые годы она безудержно тянулась к тем, чьё положение в жизни было ниже её собственного, и выказывала подчёркнутое безразличие к «благородным», к которым принадлежала по рождению.54 Вспоминая о том времени, Вера пишет: Девочка подрастала и развивалась быстро, часто поражая своих близких не только шалостями, но оригинальными выходками, несвойственными другим детям, и речами до того прямодушными, что не было возможности унять её красноречивой откровенности. Кроме того, она была страшная фантазёрка и подвержена припадкам почти сомнамбулизма: она часто вставала и ходила во сне и, не просыпаясь, с широко открытыми глазами, произносила целые речи, рассказывала сказки и пела песни... Бывали с ней в детстве и молодости и такие случаи, которые теперь все объяснили бы ясновидением; но в те бесхитростные времена они относились к сильному развитию воображения и проходили незамеченные.55 А когда Елена повзрослела, особое беспокойство стала вызывать её неудобная манера говорить людям в лицо то, что она о них думает,—в приличном обществе это считается дурным тоном. И в то же время «она была так добра и так смела, что готова была всё отдать неимущему, всё сделать для друга и на всё решиться в защиту обиженного», при этом сама она «никогда не помнила зла и обид».56Ошибка! Закладка не определена. ----------------------------------------------------------------------------- * Много лет спустя один из учеников Е. П. Б. вспоминал: «Одно было в ней особенно примечательно. Она никогда, никогда не питала злобы, не терпела тайного злословия, никому не давала понять, что в её душе остался хоть след раздражения или неодобрения, хоть какая-то тень былого... Всё прошедшее просто стиралось начисто и полностью забывалось».57 ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 7 Рождество на Украине В разлуке с женой и любимыми детьми Петр Алексеевич Ган затосковал и звал Елену Андреевну вернуться к нему. Весной 1841 года семейство Ганов воссоединилось на Украине.58 В Опошне, неподалёку от Диканьки, у Елены Андреевны появляется даже рабочий кабинет. Вера отмечает: «Единственным развлечением Елены Андреевны были её сочинения, единственным утешением и радостью—подраставшие дети, на которых устремлялись все надежды её и заботы».59 Леля решила учить немецкий, и Антония стала давать ей уроки три раза в неделю. Прогресс был настолько заметен, что отец «хвалил её и в шутку назвал раз "достойной наследницей своих славных предков, германских рыцарей Ган-Ган фон дер Ротер Ган, не знавших никогда другого языка, кроме немецкого"».60 Осенью Елена Андреевна серьёзно заболела. Доктор, уже не в первый раз вызванный из Харькова, советует ей немедленно перебираться в город лечиться, но она решает подождать до весны, а тогда уж добираться до Одессы, где к тому же у неё было много знакомых. В книге Ошибка! Закладка не определена. Вера рисует трогательную картину последнего Рождества, которое дети провели вместе с матерью: Пришла зима. Занесло, замело все поля, все дороги снегом... Заперлись, законопатились окна и двери, затрещал яркий огонь в печках; пошли длинные, длинные вечера, а серые деньки замелькали такие коротенькие, что невозможно было успеть покончить урок без свечей. До самых рождественских праздников я не запомнила ни одного случая, который бы сколько- нибудь нарушил однообразие нашей жизни. Перед Рождеством папа ездил в Харьков и навёз оттуда всем подарков и много чего-то, что пронесли к маме в комнату, под названием кухонных запасов. Занятые своими книжками с картинками, мы не обратили на это никакого внимания. Вечером нас позвали в гостиную, где мы увидали, что все собрались при свете одной свечи, и ту папа задул, когда мы вошли. — Что это? Зачем такая темнота? — спрашивали мы. — А вот увидите, зачем! — отвечала нам мама. — Не шевелись! — сказала Антония, повёртывая меня за плечи: стой смирно и смотри прямо перед собою. Мы замерли неподвижно в совершенном молчании... Я открыла глаза во всю ширину... но ничего не видала. Вдруг послышалось шуршание, и какой-то голубой, дымящийся узор молнийкой пробежал по тёмной стене. — Что это? — вскричали мы. — Смотрите! Смотрите, какой у мамы огненный карандаш! Что она рисует!.. — раздался весёлый голос папы. На стене быстро мелькнуло лицо с орлиным носом, с ослиными ушами... Потом другой профиль, третий... Под быстрой маминой рукой змейками загорались узоры, рисунки... — Читайте! — сказала она. И мы прочли блестящие, дымившиеся, быстро тухнувшие слова: «Лоло и Вера—дурочки!» — Ну вот ещё! — с хохотом закричала Леля, бросившись к маме,—покажите, мамочка! Что это такое?.. Чем вы пишете? — А вот чем! — сказала мама и, чиркнув крепче по стене, зажгла первую виденную нами фосфорную спичку. Серные спички явились в России в начале сороковых годов. Ранее того огонь добывали кремнем... Наступил канун 1842 года. Скучный, пасмурный, грустный канун!.. Почти с самого утра мы всё были одни: мама — сказали нам — нездорова, и, зная, что она часто не выходит из спальни, когда больна, мы нисколько не удивлялись ни тому, что Антония целый день от неё не отходила, ни даже тому, что отец почти не показывался. Он только пришёл, когда мы обедали втроём с мисс Джефферс; поспешно съел свой борщ, посмотрел на нас через очки, улыбаясь, ущипнул меня за щёку, пошутил с Лелей и ушёл, сказав, что ему некогда. После обеда мисс Джефферс исчезла тоже. Мы с Лелей уселись смирно в полутёмной комнате, вспоминая с затаёнными вздохами о наших прошлогодних праздниках, о подарках бабушки, о чудесной ёлке... и недоумевая, сделают ли в Саратове без нас ёлку или сочтут Надю слишком большою для этого... За окном, в жёлтом сумраке, быстро, частой сеткой, мелькали снежные хлопья, и ветер уже начинал подвывать в трубах свою тоскливую ночную песню. Не только я, но даже беззаботная, всегда весёлая Леля присмирела... Вдруг отворилась дверь, и вошла Аннушка с Леонидом на руках, а за нею её толстая сестра, Марья... наша ключница и швея. Они обе, улыбаясь, сели у стенки, поглядывая то на нас, то на дверь,— словно ожидая чего-то... когда снова отворилась дверь, и мамина горничная Маша вошла с ещё более весёлым лицом. — Барышни!—сказала она,—идите скорее! Вас маменька к себе зовут!.. — Ах!!—вскрикнула тут Леля, хлопнув себя по лбу,— я знаю, зачем!.. И, выпрыгнув за дверь, она бросилась к маминой комнате. Я, разумеется, за ней, но, только добежав до порога спальной, поняла, в чём дело. Совсем неожиданная, разукрашенная ёлочка блистала огнями среди комнаты. Под нею лежали игрушки, а вокруг стояли мама, Антония, папа, мисс, и все улыбались, очень довольные, что, целый день провозившись с ёлкой, нас так искусно обманули.61 ----------------------------------------------------------------------------- * Вера начала писать эти рассказы для своих детей. Несколько лет спустя дети по всей России зачитывались описанием приключений Веры и Елены. ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 8 Горестная утрата Пришла весна, но Елена Андреевна всё не поправлялась, и домочадцы, кроме мужа, который не мог оставить службу, отправились с ней в Одессу. Работая над биографическим очерком, посвященным матери Е. П. Б., Екатерина Некрасова беседовала с доктором Бензенгром и с Верой. Она так описывает это время: Несмотря на все заботы и старания славившегося в то время в Одессе доктора Гэно,—ей с каждым днём становилось хуже, в особенности от кровопусканий, в которые сильно веровала тогдашняя медицина... И без того слабая — она ещё более истощалась и подвигалась к могиле. Она боялась, что не дождется приезда родных, которых ждала в Одессу—и стала писать прощальное письмо. ...В этом письме она горячо благодарила родных за всё и умоляла мать — не оставить малюток.62 Приезд родителей и сестёр, а затем и брата придал ей сил, и ей «стало так хорошо, что все за неё успокоились». Для детей это было поистине прекрасное время. Выздоровление матери казалось близким, и строились планы совместного возвращения в Саратов на постоянное жительство.63 А пока сестры Елены Андреевны, Катя и Надя, вместе с матерью наслаждались одесским летом, купались в ласковом Чёрном море и научили маленькую Елену плавать. Однако внезапно здоровье Елены Андреевны начинает стремительно ухудшаться, и двадцать четвёртого июня она умирает на руках своей матери. Ей было тогда всего двадцать восемь лет. Семья была убита горем, а дети безутешны.64 Скорбела о смерти Елены Андреевны и русская читающая публика. А спустя год в статье, посвященной выходу в свет четырёхтомника сочинений Е. А. Ган, Белинский напишет: Не являлось ещё на Руси женщины столь даровитой, не только чувствующей, но и мыслящей. Русская литература по праву может гордиться её именем и её произведениями. Мир праху твоему, благородное сердце, безвременно разорванное силою собственных ощущений! Мир праху твоему, необыкновенная женщина, жертва богатых даров своей возвышенной натуры. Благодарим тебя за краткую жизнь твою: недаром и не втуне цвела она пышным, благоуханным цветом глубоких чувств и высоких мыслей... В этом цвете—твоя душа, и не будет ей смерти, и будет жива она для всякого, кто захочет насладиться её ароматом...65 Мысли о детях мучили Елену Андреевну все последние годы: «Пусть платят мне по 1000 р. за вспаханную десятину, и я с охотою примусь за обработку земли, вместо своих рукописей!» — писала она тем, кто легкомысленно осуждал её в трате времени ради авторского тщеславия. И далее, когда ей советовали оставить это занятие ради сохранения здоровья: «какими бы то ни было жертвами хочу, чтобы дети мои были хорошо, но фундаментально хорошо образованы. А средств, кроме пера моего,—у меня нет!..»66 Некрасова отмечает её тревоги по поводу Елены: ...Гувернантки для старшей дочери уже не годятся: она их быстро перерастает. И Елена Андреевна начинает склоняться к мысли отдать старшую дочь в Одесский институт,—хотя институтское воспитание идёт вразрез с её основными убеждениями, но из двух зол всё же это было бы менее худшее. И мысль о собственном нездоровье мучает её, именно с этой стороны.67 Вера тоже свидетельствует, что все эти годы их мать беспокоило, как сложится судьба старшей дочери, «одарённой сызмала незаурядными свойствами».68 На смертном ложе она произносит такие пророческие слова: «Ну что ж! Может, оно и к лучшему, что я умираю: по крайней мере, не придется мучиться, видя горькую участь Елены! Я совершенно уверена, что доля её будет не женской, что ей придется много страдать».69 Каких страданий дочери она страшилась? Возможно, ответ подскажут эти слова из её повестей Идеал и Напрасный дар: Положение мужчины с высшим умом нестерпимо в провинции; но положение женщины) которую сама природа поставила выше толпы, истинно ужасно.70 И напрасен дар её, напрасны все порывы к усовершенствованию: однажды заброшенная судьбою в глушь, она, как преступник, отверженный обществом, не вырвется более ни к свету, ни к жизни..71 Сама Елена Андреевна в полной мере испытала подобную недоброжелательность провинциалов. В другой её повести, Суд света, в предсмертном письме героини, которой светское общество вынесло свой безжалостный приговор, есть такие строки: ...Члены этого страшного трибунала все люди малодушные. С позорной плахи, на которую он положил голову мою, когда уже роковое железо смерти занесено над моей невинной шеей, я ещё взываю к вам последними словами уст моих: «Не бойтесь его!.. он раб сильного и губит только слабых».72 «Громовые слова, свойственные только душе великой и крепкой... Такие строки могут вырываться только из-под пера писателей с великою душою и великим талантом» — так отозвался о них Белинский.73 Вполне возможно, что Елена Петровна читала эти повести и плакала над ними, как и над другими сочинениями матери, которые вышли изящным четырёхтомником через год после смерти Елены Андреевны — как живое послание детям. ГЛАВА 9 На берегах Волги Вскоpe после кончины Елены Андреевны детей увезли в Саратов. Опасное путешествие по неоглядным российским просторам немного отвлекало их от горестных мыслей. Приходилось пересекать пустыни, и тогда, к восторгу детей, в тяжёлые кареты вместо лошадей впрягали верблюдов. На сутки они задержались в улусе, в ставке калмыцкого князя Сербеджаб-Тюменя. Он по-царски принял старых друзей и показался детям восхитительным символом кочевой жизни в пустыне. Бабушка, хорошо знавшая обычаи калмыков, рассказывала о них своим внучкам. Она объяснила им, как устроен молитвенный барабан: «Это у них замечательный молитвенный аппарат... Так, по их мнению, что проговорить молитвы, что развернуть их,—всё равно!.. Вот, когда им лень в определённое время молиться или некогда, они подойдут и скоро-скоро завертят ручку: развернут и снова навернут молитвенный лист. И считают, что помолились!» «Дураки!»—воскликнула Вера. Елена возразила: «И у нас есть такие же дураки! Разве не всё равно,—что эту ручку вертеть, что бессмысленно бормотать себе под нос молитвы...» И она напомнила, как их ключница Варвара молится перед иконами и тут же бросается на дворовых девчонок, чтобы уши им надрать или надавать подзатыльников.74 В Саратове у детей началась совсем другая жизнь. К воспитательнице Антонии прибавилось ещё три учителя. Одной из них была француженка Генриетта Пекёр. Синнетт пишет о ней со слов Надежды: Больше всего она любила рассказывать детям о тех днях славы и восторга, когда по воле «фригийских красных колпаков», Ошибка! Закладка не определена. Парижа, она изображала богиню Свободы на народных празднествах в революционном Париже... когда её день за днём с триумфом возили по улицам во главе пышной процессии. Рассказчица давно состарилась и сгорбилась от прожитых лет, так что больше напоминала теперь Ошибка! Закладка не определена.. Но говорила она увлеченно и живо, её яркие описания захватывали благодарную и пылкую девчачью аудиторию. [Елена] даже заявила, что всю свою жизнь она будет «богиней Свободы».75 Следующим летом семейство, как обычно, переселилось на «большую дачу», со множеством подвальных помещений, длинных заброшенных коридоров, башенок, таинственных закутков и уголков, где Елена соорудила собственный «Зал Свободы». Вера вспоминает: Это был действительно огромный дом... А уж о подвальном этаже ходили целые легенды: о несчастных, которых кто-то когда-то будто бы морил голодом, мучил пытками в этих маленьких тёмных комнатах на сводах, о том, что и поныне слышны по ночам их плач и стоны и что многие видели там привидения и разные страхи.76 Синнетт передаёт с её слов: Нам разрешили обследовать эти внушающие трепет «катакомбы» под охраной полдюжины мужской прислуги с факелами и фонарями... Но Елена не могла удовольствоваться ни одним, ни двумя посещениями. В этом жутковатом месте она устроила зал Свободы и надёжное убежище, где могла скрываться от уроков. Прошло много времени, прежде чем её секрет был раскрыт... В углу, под окном с железным засовом, находившимся высоко под потолком подвала, она соорудила себе башню из старых сломанных стульев и столов и там обычно пряталась часами, читая книгу под названием «Премудрость Соломона», содержащую всевозможные популярные легенды... Если Елене нравилось рассказывать нам истории, то ещё больше любила она слушать, как рассказывают сказки другие. Среди огромной дворни Фадеевых была старушка няня, большая на сказки мастерица... Но если дети забывали эти сказки так же легко, как узнавали их, Елена не только никогда не забывала услышанных историй, но и не соглашалась считать их выдумками. Она близко к сердцу принимала испытания, выпадавшие на долю героев, и утверждала, что все самые удивительные их приключения были совершенно реальными.77 Но Елена не только считала себя участницей услышанных или прочитанных историй, она и сама их сочиняла. Синнетт рассказывает со слов Веры: В верстах десяти от губернаторской дачи находилась обширная песчаная полоса земли, очевидно, некогда бывшая дном моря или большого озера, где постоянно находили окаменевшие остатки рыб, раковин и зубов каких-то неизвестных (нам) чудовищ. Чаще всего мы находили обломки этих реликтов, источенных временем, но можно было найти и целые камни разной величины с отпечатками рыб, растений и животных вымерших сейчас видов, неоспоримо доказывающие их допотопное происхождение. Мы, дети и школьницы, слышали в то время от Елены бессчётное количество чудесных и захватывающих историй. Я хорошо помню, как, вытянувшись во весь рост и подперев подбородок ладонями, с глубоко ушедшими в мягкий песок локтями, она, бывало, грезила наяву и рассказывала нам свои видения, вероятно столь же для неё ясные, яркие и осязаемые, как сама жизнь вокруг!.. Какие замечательные картинки из жизни подводных обитателей, всех тех существ, чьи искорёженные останки теперь превращались в прах вокруг нас,—вставали перед нашими глазами! Как ярко описывала она их былые схватки на том самом месте, где сейчас лежала, уверяя, что видит всё это; как детально рисовала она на песке пальцем фантастические очертания давно исчезнувших морских чудищ и заставляла нас чуть не наяву видеть живые краски фауны и флоры тех вымерших пространств... Ей нравилось в сумерках собрать нас, младших детей, и затем привести в большую полутёмную музейную комнату [рабочий кабинет бабушки], где мы просиживали часами, зачарованные её фантастическими рассказами... Все звери из музея по очереди доверялись ей и раскрывали историю своей жизни... Растянувшись на своём любимце—чучеле большого тюленя—и поглаживая его мягкую белую шкуру, отливающую серебром, она пересказывала нам его приключения, которые будто бы поведал он ей сам, в таких ярких красках и настолько живо, что даже взрослые невольно увлекались её повествованиями. 78 Дворовые ребятишки тоже слушали её рассказы. Крепостничество просуществовало в России до 1861 года и было отменено за полтора года до освобождения Линкольном рабов. Однако в доме Фадеевых к крепостным относились скорее как к домочадцам, и бабушка никому не дозволяла унижать их, в чём Елене, её старшей внучке, пришлось убедиться на собственном горьком опыте. Много лет спустя Е. П. Б. поведала эту историю полковнику Олкотту, президенту Теософского общества, который пересказал её затем в книге Страницы старого дневника: ...Однажды, разозлившись на старую няню из крепостных, выросшую в семье, она закатила ей пощёчину. Случившееся дошло до бабушки, ребёнка призвали, расспросили и заставили признаться в своей провинности. Бабушка тут же позвонила в колокольчик, созывая слуг, которых в доме насчитывалось несколько дюжин. Когда все собрались в главной зале, бабушка сказала внучке, что та вела себя неподобающим образом, что она несправедливо ударила беспомощную старушку, которая не смеет себя защитить, что она должна попросить у неё прощения и в знак своей искренности поцеловать ей руку. Поначалу ребёнок, пунцовый от стыда, был готов взбунтоваться, но старая барыня сказала девочке, что если она не подчинится немедленно, то будет с позором отослана из дома. Потом она добавила, что истинно благородный человек никогда не отказывается признать свою неправоту по отношению к прислуге, особенно к той, которая долгой и безупречной службой обрела доверие и любовь своих хозяев. От природы чуткая и по-доброму относившаяся к людям из низших сословий, пылкая девочка разразилась слезами, встала перед старой няней на колени, поцеловала ей руку и попросила прощения. Понятно, что с той поры прислуга боготворила её. Она говорила мне) как много значил для неё этот урок, научивший её справедливости по отношению к тем, кому социальное положение не позволяет постоять за себя.79 Ошибка! Закладка не определена. Что же до быстрой смены настроений, то эта черта характера прорывалась порой и в зрелые годы. Олкотт как-то раз даже обратился к её учителям, махатмам, и «спросил, почему нельзя обуздать её яростный темперамент, почему она не может всегда оставаться тем спокойным, погруженным в себя мудрецом», каким она иногда бывала. Ему ответили, что «за таким вмешательством неизбежно последовала бы смерть от апоплексического удара; в этом теле живёт яростный и пылкий дух, с детства не выносивший ограничений, и если перекрыть отдушину для выплёскивания избыточной телесной энергии, то результат будет роковым». Олкотт продолжает: Мне было велено просмотреть историю её рода, русского рода Долгоруковых, чтобы я понял, что имеется в виду. Я выяснил, что этот княжеский, воинственный род, идущий от самого Рюрика, всегда отличался мужеством, дерзкой отвагой в опасных ситуациях, страстной любовью к личной независимости и бесстрашием в осуществлении своих намерений.80 ----------------------------------------------------------------------------- * Красные граждане, революционеры (фр.). — Ред. 45 ** Злая колдунья из французских народных сказок. — Ред. *** Описывая последний год их саратовской жизни, Вера отзывается о сестре: «Елена была живая, восприимчивая, удивительно талантливая девочка. Ею многие восхищались, но ещё больше её многие боялись, а другие и не любили, боясь её смелой искренности, её всегда непредвиденных остроумных, а подчас и очень злых насмешек. Ей сильно и часто доставалось за её выходки; но выговоры с неё сходили, по поговорке,— как с гуся вода!.. Задумывая и исполняя какое- нибудь coup de tete (безрассудный поступок), она никогда не боялась последствий и, вообще, о будущем задумываться не любила. К остроумные ответы и меткие слова запоминались и повторялись, доставляя ей много триумфов, а прозвища, даваемые ею людям, оставались иногда на них во всю жизнь. Она умела подмечать слабости человеческие и странности, и дурные свойства, но никогда не смеялась над несчастием, над уродством физическим. Она, напротив, обиженным всегда бывала готова помочь, а своих обид никогда не помнила. Невозможно были быть менее злопамятной, чем она, и прощать искреннее всех своих недругов. Эта прекрасная черта всю жизнь ее отличала».79а — Ред. ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 10 Странные происшествия Для Елены «природа жила своей собственной таинственной жизнью,—передаёт, ссылаясь на Веру, Синнетт.—Она слышала голос каждой формы, каждого тела, органического и неорганического; и уверяла, что сознание и жизнь присущи не только определённым таинственным силам, видимым и слышимым ей одной там, где другие не находили ничего, кроме пустоты, ни даже зримым, но неодушевлённым предметам, таким как галька, плесень и фосфоресцирующие гнилушки».81 Поэтому так привлек Елену столетний пасечник, живший при имении Бараний Буерак, неподалёку от Саратова. Местные жители считали его колдуном. «Он знал очень много об оккультных свойствах трав и цветов,—продолжает Синнетт,—и, по слухам, мог предсказывать будущее». Елену «неудержимо влекло» к нему: [Она] навещала странного старика при каждом удобном случае... Приходя к нему, она задавала кучу вопросов, а потом с жадным вниманием слушала, как научиться понимать язык пчёл, птиц и зверей... Он нередко говорил нам: «Эта маленькая барышня совсем не такая, как вы. Её ждет большое будущее. Жаль, что я не доживу до той поры, когда исполнятся мои предсказания; но исполнятся они непременно!»82 Елена была предметом особых забот и ещё одного из мудрых, совсем иного порядка, нежели этот старец. Синнетт замечает: «Судя по самым ранним её воспоминаниям, она иногда видела около себя своего Покровителя. С самого детства этот образ господствовал в её воображении. Он был всегда одним и тем же, его черты никогда не менялись; настало время, когда она повстречала его в облике живого человека и мгновенно узнала его, словно при нём выросла».83' Возможно, именно этот Покровитель и хранил её от бед в тех происшествиях,—если, конечно, они достоверны,—которые пересказывает Синнетт в книге Случаи из жизни госпожи Блаватской. Первое связано с домашней галереей фамильных портретов. Одно из полотен возбудило любопытство Елены. Оно было прикрыто шторкой и висело на стене слишком высоко. Родственники не захотели сказать, чей это портрет, и тогда Елена, улучив минуту, когда поблизости никого не было, тайком пробралась в комнату. Синнетт передаёт с её собственных слов: Она подтащила к стене стол, поставила на него столик поменьше, на него—стул, потом вскарабкалась на это шаткое сооружение... и, опершись одной рукой о пыльную стену, протянула другую, чтобы отдёрнуть шторку. Увиденное так поразило её, что она подалась назад, и шаткая конструкция тут же развалилась. Елена так и не могла потом точно сказать, что же произошло. Она потеряла сознание в тот самый миг, когда пошатнулась и стала падать, а когда снова пришла в себя, то оказалось, что она лежит на полу совершенно невредимая, столы и стул стоят на обычных своих местах, шторка задёрнута, и можно было бы подумать, что всё это ей привиделось, если бы высоко на пыльной стене рядом с картиной не остался отпечаток её ладошки.84 Синнетт сообщает и о другом случае, когда Елена чудом уцелела при обстоятельствах не менее странных. «Лошадь понесла, и она выпала из седла, причём нога застряла в стремени. Она не сомневалась, что разобьется, прежде чем лошадь успеют остановить, и вместе с тем ясно ощущала, как что-то поддерживает её, не давая упасть на землю».85 В своей книге Синнетт замечает: «Если бы эпизоды подобного рода не происходили в жизни госпожи Блаватской столь часто, я опустил бы их, редактируя эти воспоминания, но, как вы убедитесь дальше сами, без них не обходится повествование никого из тех, кому есть что поведать о ней».86 По всей видимости, Е. П. Б. не устраивало быть лишь участницей всех этих странных происшествий, она хотела понимать и эти явления, и свои растущие психические силы. Были ли у неё под рукой книги, которые могли помочь ей в этом? В письме к другу юности князю Александру Дондукову-Корсакову Е. П. Б. в 1882 году упоминает о библиотеке, которую её бабушка унаследовала от своего отца князя Павла. В ней были сотни книг, в том числе по алхимии, магии и прочим оккультным наукам. «Я читала их с живейшим интересом, когда мне ещё не было пятнадцати...,— пишет она.—Вскоре ни Парацельс, ни Кунрат, ни К.Агриппа ничему уже не могли научить меня». 87 Только позже, странствуя по Востоку, она смогла больше узнать об этих предметах. В этой главе появляются слова магия, оккультный. То, как употребляет их в своих трудах Е.П.Б., требует своего пояснения. Вот что говорит она о понятии маг в Разоблаченной Исиде: Так некогда называли людей почитаемых и именитых; теперь же это слово приобрело противоположное значение. Олицетворение всего уважаемого и чтимого, синоним обладания знанием и мудростью, оно приобрело презрительный оттенок и стало обозначать притворщика и плута, короче—шарлатана; или — согласно учениям духовенства... — того, кто «придал свою душу Дьяволу», злоупотребляет своим знанием и применяет его в низких и опасных целях... Это слово — производное от Магх, Мах, на санскрите Маха — большой; человек, сведущий в эзотерическом знании.88 Е. П. Б. определяет белую магию, или благотворную магию, следующим образом: это «божественная магия, свободная от эгоизма, властолюбия, честолюбия или корысти и направленная исключительно на то, чтобы творить добро для всего мира— и для своего ближнего в частности. Малейшая попытка использовать свои сверхобычные силы для собственного удовлетворения— превращает эти способности в колдовство или чёрную магию».89 В статье «Практический оккультизм» (1888 г.) Е.П.Б. пишет, что «побуждение, и только побуждение, обращает любое применение силы в чёрную (пагубную) или белую (благотворную) магию».90 Термин оккультный происходит от латинского occultus, что означает «сокровенный, тайный». Е. П. Б. указывает, что подлинный оккультизм не имеет ничего общего с такими оккультными занятиями, как алхимия, месмеризм, и прочими способами развития всевозможных психических сил. В Индии он определяется термином Атма-видья, который востоковеды переводят как «знание души», «истинная мудрость», но который означает намного больше. И тот, кто следует этому пути, становится «просто благотворной силой в Природе», «не для себя живёт он, но для мира». И лишь когда «истреблено также само сознавание личного я и, следовательно, „астрал" сведён к нулю,—тогда только может иметь место Единение с „высшим Я"... Тогда сияющий Авгоэйд, божественное Я, может звучать в сознательной гармонии с обоими полюсами человеческого существа—с человеком из очищенной материи и с вечно чистой духовной душой—и может предстать перед ВСЕВЕДУЩИМ Я, Христом мистиков-гностиков, соединяясь, сливаясь с ним и становясь ИМ навсегда».91 ГЛАВА 11 Отъезд в Грузию В 1845 году семья Фадеевых переживала неспокойные времена. Андрея Михайловича выживали с должности саратовского губернатора, и будущее сразу стало неопределённым. Несколько месяцев он провёл в Петербурге, надеясь получить новое назначение. Тогда же он написал старому другу семьи князю Михаилу Семеновичу Воронцову, незадолго до того назначенному царским наместником на Кавказе, и тот с радостью предложил ему должность в совете главного управления Закавказского края, не так давно присоединённого к России.92 Семейству предстояло покинуть любимую Россию и переселиться в «бусурманскую Азию». Это было непросто. Некоторые участки пути представляли нешуточную опасность: чтобы пересечь их, требовался вооружённый эскорт.93 Сотни тысяч российских солдат охраняли границы от набегов горцев. Полтора десятилетия спустя Ростислав, дядя Елены, по заданию наместника Закавказского края князя Александра Ивановича Барятинского написал книгу Шестьдесят лет Кавказской войны94, и она стала классическим источником информации и о самой войне, и о множестве этнических и религиозных групп, населявших эту экзотическую субтропическую страну с пышной растительностью и величественными горами, увенчанными заснеженными вершинами. Первыми из Саратова в августе 1846 года выехали дед, бабушка и юная Надя. Им предстояло сделать необходимые приготовления к прибытию остального семейства. На всём пути к Астрахани путешественникам оказывали внимание местные власти и немцы-колонисты, не забывшие за семь лет честность и добрые дела Андрея Михайловича; их всякий раз выходили поприветствовать, когда небольшая барка причаливала к берегу, чтобы пополнить запас продовольствия и дров. Через несколько недель путешественники добрались, по воде и по суше, до места назначения— Тифлиса (ныне Тбилиси), столицы Грузии. А оставшимся дома предстояло ещё изрядно поволноваться в ожидании известий о благополучном завершении пути. Прошёл почти год, прежде чем дети Ганов, тётя Екатерина, её муж Юлий Федорович Витте, переводившийся на службу в Закавказский край, и их сын Саша смогли перебраться в Тифлис. Осень после отъезда Фадеевых все они провели в степях за Волгой, на казённой образцовой ферме, которой управлял Юлий Федорович Витте. Вера рассказывает: Что за зелёное, широкое раздолье, что за тишь да гладь да Божья благодать представилась нам, детям, непривычным к настоящей деревне, в этом степном заволжском просторе!.. Леля, увлекаясь своими фантазиями, внушила мне мысль, что мы теперь обратились в «совсем простых девочек», племянниц «сельского фермера»; а дядя наш такой же «простой фермер», как «farmer Gray» в английской повести этого имени... Здесь не было ни гостей, ни шумного съезда наших подруг; ни фейерверков, ни акробатов, ни музыки, которыми нас баловали в последние годы пребываний наших на даче; не было ни городских условий жизни, ни такого дома, с большими, высокими комнатами, к каким мы привыкли в Саратове—ничего прежнего! К нам близко подступила простая сельская жизнь, с её работами, с широкими интересами полевого и домашнего хозяйства, в таких размерах и с таких сторон, о которых мы и понятия иметь не могли... «И эта новая жизнь и новая обстановка» захватили детей своей «простой и здоровою силой».95 Когда наступила зима, все вернулись в Саратов, но уже не в обширные губернаторские владения, а в небольшой дом с тесными комнатами. Вера вспоминает, что «Елена была страшно недовольна... и всё ворчала: "Вот беднота!.."» Молодёжь с грустью поглядывала на прежний свой дом, который занимал теперь новый губернатор.96 В мае 1847 года Витте со всеми детьми отправились наконец в Тифлис. В книге Моё отрочество Вера подробно описывает это щедрое на приключения путешествие и первые годы жизни на Кавказе.97 В Тифлисе Андрей Михайлович снял для всей семьи только что отстроенный прекрасный особняк Сумбатова, расположенный в уединённом месте на окраине города. А через год они переехали в усадьбу, которой раньше владел князь Александр Чавчавадзе. В этом доме, «устроенном по-барски», Фадеевы и Витте прожили около двадцати лет, до самой смерти старых Фадеевых и Юлия Федоровича Витте, после чего семья его и Надежда переехали в Одессу. Летом Тифлис превращался в ад. Все, кто мог, спасались в горах от городской духоты. В течение нескольких лет дети Ганов вместе со старшими родственниками побывали во множестве горных крепостей и на минеральных источниках, которыми славится Кавказ.98 Вера рассказывает, как во время одной из поездок по Военно-грузинской дороге Елена, Надя, Екатерина и её муж едва избежали смерти: «...ранним же летом снега на кавказских великанах начинают таять, сползают, тяжестью своей всё увлекая, заваливая пути и погребая под собой встречных путешественников. В то время перевал через горы был гибелью сотен людей». Они видели, как с вершины горы Майорша сошла лавина, не задевшая их по чистой случайности: «... дядя Юлий Федорович, жалея измученных лошадей, едва втащивших экипажи на Кайшаурские высоты, приказал отдохнуть несколько минут возле духана... минут десять,—и они-то и оказались спасительными: не пережди они их, весь поезд как раз попал бы под массу снега, и все скатились бы навеки в пропасть...»99 ГЛАВА 12 На распутье Шестнадцатилетие стало, видимо, определённым рубежом для Елены Петровны. Начиная с этого времени, писала она, «у меня всегда была вторая жизнь, таинственная, непостижимая даже для меня самой, пока я не встретилась во второй раз со своим ещё более таинственным индийцем».100 До этого она часто бывала в обществе, охотно танцевала на балах и посещала вечера.101 В биографическом очерке «Елена Петровна Блаватская» Е.Ф. Писарева сообщает, что «знавшие её в... молодые годы вспоминают с восторгом её неистощимо весёлый, задорный, сверкающий остроумием разговор. Она любила пошутить, подразнить, вызвать переполох». Мария Григорьевна Ермолова, муж которой был губернатором Тифлиса в сороковых годах прошлого века, рассказывала ей, что Елена «была блестящая девушка, но крайне своевольная».102 Однако теперь Елена ещё глубже, чем раньше, ушла в мистические книги из прадедовской библиотеки. Тогда же она встретила человека, с которым могла говорить об оккультных предметах.Ошибка! Закладка не определена. Это был князь Александр Голицын, старший сын старого друга семьи Фадеевых князя Владимира Сергеевича Голицына, двоюродного брата княгини Воронцовой, бывший, по словам Веры, частым гостем в доме деда и бабушки.103 Но через несколько месяцев князь покинул Тифлис, и мы не знаем, встречалась ли Елена с ним когда-либо ещё.104 Александр Голицын, по всей видимости, много знал о тех краях, которые страстно желала посетить Елена—о священных местах Греции, Египта, Ирана и даже Индии. Но могла ли она надеяться, что её самые заветные мечты осуществятся, если она не вырвется на волю из своего привычного круга? О том, каким ограниченным тогда было жизненное пространство женщины, ярко пишет её мать: Право, иногда кажется, будто мир божий создан для одних мужчин: им открыта вселенная со всеми таинствами, для них и слава, и искусства, и познания, для них свобода и все радости жизни. Женщину от колыбели сковывают цепями приличий, опутывают ужасным «что скажет свет?» — и если её надежды на семейное счастие не сбудутся, что остаётся ей вне себя? Её бедное, ограниченное воспитание не позволяет ей даже посвятить себя важным занятиям, и она поневоле должна броситься в омут света или до могилы влачить бесцветное существование!.. 105 И тут вдруг произошло то, что, казалось, только закабалит Елену. Зимой 1848-49 года семнадцатилетняя девушка сообщила родным, что выходит замуж. Её выбор ошеломлял. Тётушка Надежда описывает обстоятельства помолвки так: «Как-то раз гувернантка с вызовом заявила ей, что из-за своего характера она никогда не выйдет замуж. Чтобы уколоть побольнее, гувернантка добавила, что даже тот старик, которого она считает таким безобразным и над которым вовсю потешается, обзывая "ощипанной вороной",—и тот не захочет взять её в жёны! Этого было довольно: три дня спустя Елена сама сделала ему предложение».106 Вскоре, испугавшись того, что натворила, она пытается убедить родных расстроить свадьбу. Те отказываются, а бабушка сильно болеет и не может вмешаться.107 Тогда Елена сама просит сорокалетнего жениха освободить её от взятых по отношению к нему обязательств: «Вы делаете огромную ошибку, женясь на мне. Вы прекрасно знаете, что по возрасту годитесь мне в деды».108 Мольбы не помогли. В отчаянии Елена бежит из дома, но возвращается несколько дней спустя. Где она была, никто не знает, и, чтобы пресечь сплетни и пересуды, родные думают уже только о том, чтобы поскорее выдать её замуж.109 Ошибка! Закладка не определена. Удивительно, но она больше не сопротивляется. По словам самых близких друзей, она вдруг решила, что, будучи замужней женщиной, она наконец освободится от постоянной опеки и надзора, удела всех одиноких девушек и женщин из благородных семейств в те времена.111 Елена обвенчалась с Никифором Васильевичем Блаватским 7 июля 1849 года в селении Джелал- Оглы, в двадцати верстах от местечка Гергеры, куда её родные выезжали на летние месяцы. До восемнадцати невесте не хватало трёх недель.112 Свадьба была пышной, из Тифлиса прибыло множество гостей, их сопровождал конвой — двадцать лихих курдских наездников, служивших под началом Блаватского.113 Надя описывает утро перед венчанием: Её пытались вразумить разговорами об ответственности в браке, о её будущих обязанностях и долге перед мужем, о супружеской жизни вообще. Несколько часов спустя, у алтаря, она услышала обращенные к ней слова священника: «Должна почитать своего мужа и повиноваться ему», и при ненавистном слове «должна» лицо её сначала вспыхнуло от гнева, а потом стало мертвенно бледным. Было слышно, как в ответ она пробормотала сквозь зубы: «Ну уж нет»114 Вера завершает эту историю: В тот же день, после обеда, молодые уехали в Даричичаг, горное местопребывание всех эриванских служащих в летнее время. На гору Безобдал, по которой круто извивалась дорога, они въехали верхом. Кроме их оригинального конвоя, множество гостей, бывших на свадьбе... поехали провожать их... Въехав на первый уступ, все остановились, Леля нам махала платком; курды приподняли свои мохнатые пики в знак прощания, некоторые выстрелили, и поезд скрылся. Я горько заплакала. Особенной дружбы с сестрой у меня не было,—ей мешала разность лет и характеров наших,—но мы друг друга всегда горячо любили... Это была первая наша разлука, и разлука— печальная!.. Конец моему детству и отрочеству, конец всему, что было мне доныне близко, мило, что казалось неразрывным со мною.115 Елена полагала, что навек расстаётся с любимой семьей. Она собиралась в тот же самый день бежать в Иран. Но один из курдов, в котором она надеялась обрести помощника, выдаёт её мужу. После этого с Елены не спускают глаз.116 Неполных три месяца, которые молодожёны провели под одной крышей, продолжалось противостояние двух воль. Никифор Васильевич требовал, чтобы Елена выполняла свой супружеский долг, она отказывалась. Первые два месяца прошли в Дари-чичаге («Стране цветов»). В конце августа молодых навестили родные, и вскоре все вместе они отправились в Эривань (ныне Ереван).117 Там Елена провела последний месяц своей семейной жизни. Муж должен был вскоре стать вице- губернатором всего края, и они жили в сказочном дворце сардара, бывшей резиденции турецких правителей. Над окрестностями Эривани возвышается библейская гора Арарат. В сопровождении курдского князя Сафара Али Бека, который однажды спас ей жизнь, Елена Петровна несколько раз объезжала гору верхом, пересекая при этом турецкую границу.118 Отношения с мужем продолжали ухудшаться, и в один из сентябрьских дней, ускользнув от охраны, Елена в одиночку верхом умчалась в Тифлис: в столь тревожное время это было весьма рискованное предприятие. «Я укрылась у бабушки,— писала она.—Я поклялась, что покончу с собой, если меня вынудят вернуться к нему [Блаватскому]».119 От самой Е. П. Б. Синнетт узнал о последовавшем «семейном совете, который решил отправить строптивую новобрачную к отцу»; он должен был встретить её в Одессе. Двое слуг сопровождали её до Поти, откуда, как предполагалось, она пароходом поплывёт в Одессу. Но, как рассказывает Синнетт: Отчаянная страсть к приключениям, усиленная опасением, что отец попытается восстановить разбитые ею брачные узы, побудила её внести в планы родственников нужную поправку. Во время пути по Грузии она ухитрилась устроить так... что она и её сопровождавшие опоздали на пароход в Поти. Но тут же в гавани стоял на якоре небольшой английский парусник. Госпожа Блаватская поднялась на борт,—называлось это судно, если ей не изменяет память, Коммодор,—и, за щедрое вознаграждение, уговорила шкипера взять их с собой. Коммодор следовал в Керчь, затем в Таганрог на Азовском море и далее в Константинополь. Госпожа Блаватская взяла билеты для себя и слуг, якобы до Керчи. Прибыв туда, она отправила слуг на берег, чтобы они сняли комнаты и приготовили их к утру. Но уже ночью, окончательно порвав с прошлым, она ушла на Коммодоре... Само это небольшое плавание было полно приключений... Когда таможенники Таганрога поднялись на борт Коммодора, Елене срочно пришлось укрыться, чтобы не обнаружился лишний пассажир. Единственный возможный тайник в угольном трюме она сочла для себя неподходящим, и туда отправился корабельный юнга, а она, выдавая себя за него, отлежалась в его койке, сказавшись больной. Позже, когда судно пришло в Константинополь, возникли новые сложности, и ей пришлось бежать на берег в каике, с молчаливого согласия стюарда, спасаясь от преследований шкипера. В Константинополе Е.П.Б. посчастливилось встретиться с одной знакомой русской дамой, графиней К[иселёвой], с которой она и отправилась путешествовать по Египту, Греции и странам Восточной Европы.120 ----------------------------------------------------------------------------- *Весьма распространённая версия о «князе Голицине» и о побеге юной Елены из дому, вариант которой излагается далее, не согласуется с известными фактами. Подробнее об этом см. в примеч. 109 к настоящей главе. — Ред. ** В одной из последних своих публикаций Вера сообщает то, что, по-видимому, даёт ключ ко всему сложнейшему клубку мотивов, поступков, взаимоотношений и оценок, связанных с замужеством Е. П. Б.: «...У Е. П. Блаватской, между многими её хорошими качествами, было одно, доведённое до крайности, а потому обращавшееся уже в недостаток, из-за которого ей первой приходилось страдать: она ненавидела лицемерие. С друзьями и врагами она всегда была искренна; высказывала свои чувства прямо и часто так остроумно клеймила людей, возбуждавших её негодование или презрение, что кличка оставалась за ними навсегда. Таким образом она от ранней молодости имела очень много врагов; особенно в Тифлисе, где она написала на всё ей современное общество живую и верную, но очень злую сатиру, ходившую по рукам (курсив наш.—Ред.), Из этого можно заключить, сколько у неё там было недоброжелателей и сколько на неё взводили, в отместку, невозможных выдумок! Некоторые из них были очень злы, другие—нелепы и очень многие циничны до безобразия и невероятия».110— Ред. ----------------------------------------------------------------------------- Часть II. В поисках неведомого ГЛАВА I Начало странствий Что же, помимо страсти к приключениям, заставило Елену Петровну Блаватскую устремиться навстречу бесчисленным трудностям, с которыми сталкивается в недружелюбном мире женщина, бросающая вызов обществу? Многое объясняют её письма к князю Александру Михайловичу Дондукову-Корсакову. Они познакомились в Тифлисе в конце 40-х годов, когда князь был адъютантом наместника; впоследствии он был генерал-губернатором киевским, подольским и волынским, а с 1882 года снова служил в Тифлисе командующим войсками Кавказского военного округа.1 Эти письма были опубликованы в английском переводе семьдесят лет назад. После смерти князя они каким-то образом оказались у венгра Лео Шемере. Он не раз намеревался продать письма какому- нибудь теософскому обществу, но исчезал, так и не успев сторговаться. Постепенно он уверовал в то, что письма Е. П. Б.— это талисман, хранящий его от смерти. Во время второй мировой войны Шемере был вынужден скрываться от нацистов. Он расстался с письмами только тогда, когда понял, что смертельно болен. 2 В одном из них Е. П. Б. рассказывает князю о своей встрече наяву с тем «таинственным учителем- индусом», которого она знала только по снам и видениям. «Я искала неведомое,—пишет она.—Но если я начну рассказывать Вам об алхимии, о союзе, или „свадьбе красной Девы" с „астральным минералом", о философском камне (означающем союз души и духа), не пошлете ли вы меня ко всем чертям? Однако можно ли изложить предмет, не прибегая к терминам, отвечающим этому предмету?» Е. П. Б. сообщает князю о своём близком знакомстве с книгами по «алхимии, магии и прочим оккультным наукам» из прадедовской библиотеки. Парацельс, Кунрат и Агриппа,—продолжает она,— «в один голос твердят о „свадьбе красной Девы с Иерофантом" и „астрального минерала с сивиллой", о комбинации мужского и женского начал»3 то есть о том, что Восток называет гармоничным сочетанием инь и ян. Во времена Е. П. Б. среди людей образованных было принято с насмешкой отзываться о невразумительном жаргоне алхимиков. Но сегодня положение изменилось. Так, Карл Юнг посвятил последние тридцать лет своей жизни исследованию «психологических и религиозных аспектов алхимии».4 «Должен признать,— пишет Юнг,—что мне непросто было преодолеть своё предубеждение против кажущейся нелепости алхимии, в котором я был к тому же не одинок... Но моё терпение было щедро вознаграждено... Истинная алхимия никогда не была средством наживы или карьеры — она относилась к искусству и творилась в безмолвии и самопожертвовании».5 В Алхимических исследованиях Юнг показывает, что истинные адепты алхимии «искали не вульгарное золото, а золотое знание; не способ взаимного превращения металлов, а путь психического преобразования собственной личности; не эликсир бессмертия, а философский камень, таинственный ляпис, символизирующий целостного человека».6 Блаватская пишет, что мистически философский камень «символизирует трансмутацию низшей животной природы человека в высшую божественную». Последняя же есть «универсальный растворитель» всего Термин «красная Дева» стоит пояснить, поскольку этот цвет обычно ассоциируется со страстью. Юнг отмечает, что «красный и белый—цвета алхимические; красный обозначает солнце, а белый— луну».8 Е.П.Б. тоже упоминает о «насыщенном красном или жёлто-оранжевом цвете солнца», который «не следует путать с алой краснотой кама-рупы».9 (Ката-гйра—это составное санскритское слово, обозначающее страстную природу человека.) Юнг говорит о триаде тело, душа и дух, которая «должна преобразоваться в круг, то есть в неизменное красное каление или негасимое пламя» (курсив наш.— С.К.)." Установить точные даты тех или иных событий в жизни К. П. Б. после её отъезда из России не так-то легко. Сама она дневников не вела, а никого из близких, кто мог бы рассказать о ней, рядом не было. Надежда Андреевна пишет: «В первые восемь лет она не давала о себе знать родственникам по материнской линии, боясь, что её выследит законный „господин и хозяин"». Только отец знал о её местонахождении. Он понимал, что никогда не сможет убедить её вернуться к мужу, смирился с её отсутствием и посылал ей деньги туда, где ей проще было их подучить." Критики Е. П. Б. никак не могут поверить, что женщина того времени смогла пройти там, где побывала Е. П. Б. Когда Синнетт готовил к печати свои Случаи, Е. П. Б. объясняла ему: Допустим, я поведала бы, и это святая правда, что [в Индии] я была в мужской одежде (ибо я тогда была совсем тоненькой),— что бы обо мне стали говорить? В таком же наряде я путешествовала по Египту со старой графиней [Киселевой], которой даже нравилось видеть меня одетой по- студенчески, «студентом-кавалером», как она говорила. Теперь вы понимаете, с какими трудностями я сталкиваюсь? То, что [всюду, кроме ханжеского Запада], сошло бы за эксцентричность или чудачество, было бы теперь поставлено мне в вину." В Каире Е.П.Б. встретила Алберта Лейтона Росона, американца, в ту пору ещё студента, изучавшего искусство. Два-три года спустя он встретился с ней в Нью-Йорке. Они виделись и позже, в 70-х годах. Д-р Росон важен для нас как свидетель некоторых её путешествий, но он интересен и сам по себе. О нём можно прочесть в справочнике Кто был кто в Америке (1607-1896) и в Биографическом словаре известных американцев двадцатого века. Он изучал юриспруденцию и одновременно занимался археологическими изысканиями; получил докторскую степень по богословию и степень доктора права в Оксфорде, а в Сорбонне — степень по медицине. Автор книг по религии, филологии, археологии, он совершил четыре путешествия по Востоку. В статье, появившейся после смерти Е.П.Б., Росон описывает их встречу в Каире. Тогда она рассказала ему о своём участии в работе, которая когда-нибудь послужит раскрепощению человеческой мысли. Росон отмечает: «Её отношение к своей миссии было в высшей степени безличностное, ибо она часто повторяла: „Не мой это труд, но пославшего меня"» (парафраз Евангелия от Иоанна 7,16: «Моё учение—не Моё, но Пославшего Меня»)13. Ближний Восток разочаровал Е. П. Б. Она пишет князю Дондукову-Корсакову: В Афинах, в Египте, на Евфрате, повсюду, где я была, я искала мой [философский] камень... Я была у вертящихся дервишей, у друзов горы Ливан, у бедуинов-арабов, у марабутов Дамаска. Нигде не нашла его! Я изучала некромантию и астрологию, смотрела в кристалл, вызывала духов—и нигде ни следа «красной Девы».14 Потом она отправилась путешествовать по Европе с отцом, во всяком случае так она писала одному из своих французских корреспондентов.15 Возможно, что тогда они и побывали в Лон- доне. Однако в одном из писем Синнетту Е. П. Б. говорит, что такая поездка состоялась в 1844 или 1845 году, но точной даты не помнит.16 Судя по хронологии Веры, ни сама Елена, жившая тогда в Саратове, ни её отец, к тому времени ещё не вышедший в отставку, в те годы не могли провести несколько месяцев за границей.17 А вот в 1850 году это было, как будто, более реально. Целью поездки могло быть и продолжение музыкального образования. Е. П. Б. упоминает о нескольких уроках у «старика Мошелеса», известного пианиста и композитора, преподававшего тогда в Лейпцигской консерватории. Это наводит на мысль, что она намеревалась зарабатывать на жизнь как профессиональная пианистка. Несколько лет спустя она даже дала несколько концертов в Англии и в других европейских странах.18 Видимо, Е.П.Б. недолго оставалась с отцом. Она отправилась в Париж и там, по словам Синнетта, «познакомилась со многими литературными знаменитостями того времени, а один известный месмерист, ныне глубокий старик, открыл её удивительную психическую одарённость и усердно пытался использовать её для своих целей в качестве сенситива. Но не выковали ещё таких цепей, которые могли бы удержать в плену Е. П. Б., и она улизнула из Парижа, главным образом для того, чтобы избавиться от этого влияния».19 Возможно, именно в этот период она изучала Каббалу под руководством опытного раввина. Она продолжала переписываться с ним до самой его смерти и хранила его портрет как драгоценную реликвию.20 В начале 1851 года Е.П.Б. сопровождает в Лондон графиню Багратион, старинного друга семьи. Они останавливаются в отеле «Майвартс» (ныне «Клариджез»). После бегства из России прошло полтора года, и Е.П.Б. пребывала в глубокой депрессии. То, что Вольтер сказал некогда о себе, как нельзя лучше передаёт и её состояние: «Я потратил около сорока лет на паломничество... целью которого были поиски философского камня, именуемого истиной... но остался при своей бедности».21 Тридцать лет спустя она так описывала своё состояние в письме к Дондукову-Корсакову: Страдающая от всего, уставшая от бедной старой графини Багратион, которая заточила меня в «Майвартсе» и заставляла читать «Четьи-Минеи» и Библию, я ускользнула на мост Ватерлоо, испытывая сильное желание умереть. Это искушение давно росло во мне. На этот раз я не пыталась сопротивляться. Грязные воды Темзы казались мне желанным ложем. Я искала вечного покоя, раз уж не смогла обрести «камень» и упустила «Деву».22 И тут перед ней возникла фигура её Учителя и Покровителя. Он «пробудил меня и спас и, примиряя с жизнью, пообещал мне «Камень и Деву"».23 ГЛАВА 2 «Незабываемая ночь!» В 1851 году в Лондоне проводилась Всемирная выставка. В сказочном Хрустальном дворце, выстроенном в Хайд-парке специально для выставки, разместились «плоды трудов всех наций», включая последние достижения науки и техники. В мае королева Виктория открыла выставку. До закрытия в октябре её посетило больше шести миллионов человек со всего света. Нам неизвестно, как отнеслась к этому событию Е.П.Б., но оно было фоном самого необычайного переживания в её жизни. В одной из индийских делегаций она увидела учителя из своих снов! «Видела его дважды,—писала она Синнетту.—В первый раз он просто вышел из толпы и приказал мне дождаться Его в Хайд-парке. Я не смею, не должна говорить об этом. Ни за что на свете я бы не поведала это миру».24 Об этой встрече стало известно через два года после смерти Е.П.Б., когда вышли Воспоминания о Е.П.Блаватской и «Тайной Доктрине». Автор этих воспоминаний графиня Констанс Вахтмейстер, вдова шведского посла в Лондоне, жила вместе с Е. П. Б. в Германии и Бельгии в период работы над Тайной Доктриной. Она пишет: В Вюрцбурге произошёл любопытный случай. Госпожа Фадеева—тётя Е.П.Б.—сообщила ей, что отправила на Людвиг-штрассе посылку со всяким, как она полагала, хламом [который Е.П.Б. оставила, уезжая из России]. Посылку доставили, разбирать её пришлось мне. Я вынимала одну вещь за другой и передавала их госпоже Блаватской. Вдруг она радостно воскликнула: «Взгляните-ка, что я написала в 1851 году, в тот день, когда встретила моего благословенного Учителя»; и вот в записной книжке я увидела несколько выцветших строк, посвященных этой встрече.25 Записная книжка сохранилась, и мы воспроизводим здесь эту страницу: Nuit memorable! Certaine nuit, par au clair—de lune qui se couchait a Ramsgate 12 Aout: 1851* lorsque je rencontrais M .'. le Maitre—de mes reves!! * Le 12 Aout — c'est Juillet 31 style russe jour de ma naissance — Vingt ans! (Перевод с французского: Незабываемая ночь! Та самая ночь при свете заходящей луны, в Рамсгите, 12 августа 1851*, когда я встретила Учителя M.'.—из моих снов!! * 12 августа—это 31 июля по русскому календарю, день моего рождения — двадцать лет!) Графиня спросила, почему она написала Рамсгит (курорт на Северном море), а не Лондон, где, как говорила она раньше, произошла эта встреча. «...Е.П.Б. сказала мне,—продолжает она,—что это сделано для отвода глаз, чтобы человек, заглянувший в её книжечку, не узнал, где на самим деле она встретила Учителя». В тот раз, о котором говорит графиня, Е. П. Б. подробно рассказала ей об этой встрече: ... Как-то раз, прогуливаясь, она с изумлением увидела на улице высокого индуса рядом с какими- то индийскими принцами. Она тут же узнала его... Ей хотелось кинуться к нему и заговорить, но он знаком велел ей оставаться на месте, и она стояла как зачарованная, пока он не прошёл мимо. На следующий день она отправилась в Хайд-парк, чтобы побыть одной и обдумать это необычайное происшествие. Подняв голову, она увидела тот же самый облик; приблизившись к ней. Учитель сказал, что он прибыл в Лондон с индийскими принцами по важному делу, что он непременно должен переговорить с ней наедине, потому что ему требуется её участие в работе, которую он собирается предпринять. Он... также сказал, что ей придется провести три года в Тибете, чтобы подготовиться к выполнению этой важной задачи.27 Графиня добавляет: «Я [сама] была в Англии, когда там находились эти индийцы, и помню рассказы о том благородном зрелище, которое они собой являли, и что один из них был очень высок».28 А по словам Е.П.Б., её учитель был ростом шесть футов восемь дюймов.29 Перед отъездом в Индию Е.П.Б. советовалась с отцом. Вахтмейстер полагает, что он тогда тоже находился в Лондоне, но из письма Е.П.Б. к Синнетту следует, что это не так.30 Как бы то ни было, она вскоре направилась в Индию, сообщает графиня.31 Точнее будет сказать, что она выехала в Индию через Америку, потому что ей страстно хотелось сначала увидеть Новый свет. ГЛАВА 3 Новый свет и Мать Индия В Новый свет Е. П. Б. манили тайные знания его коренных обитателей—индейцев.32 По прошествии многих лет, оглядываясь назад, она, быть может, глубже осознала своё тогдашнее стремление. В Тайной Доктрине говорится: ...Оккультная философия учит, что и сейчас прямо на наших глазах, новая раса и расы делают первые шаги на пути к своему формированию, что трансформация эта будет происходить в Америке и что она уже незаметно для нас началась. Чистые англосаксы каких-нибудь триста лет назад, американцы Соединённых Штатов стали теперь отдельной нацией и, благодаря сильной примеси различных национальностей и смешанным бракам, почти что расой Ошибка! Закладка не определена., не только ментально, но и физически... Таким образом, человечеству Нового света... назначено кармой сеять семена грядущей великой расы, которая превзойдёт все расы, известные нам сегодня. Циклы материи сменятся циклами духовности и полного развития разума." А в 1851 году Е.П.Б. тянуло к американским индейцам, о которых она читала в романах Фенимора Купера. Поэтому она направилась в Канаду и сошла на берег в Квебеке. Там её познакомили с индейцами, и она надеялась, что выведает тайны их шаманов. В один прекрасный день индейцы исчезли, прихватив кое-что из её вещей, в том числе и «пару ботинок, которыми она очень дорожила и каких в те дни было не найти во всём Квебеке».34 Впоследствии в Разоблаченной Исиде она указывает «а «печальные примеры быстрой деградации» американских индейцев, «как только им приходится жить в тесном соседстве с христианскими чиновниками и миссионерами».35 Возник план нового путешествия. Синнетт пишет: Поначалу она собиралась поближе познакомиться с мормонами, начавшими тогда привлекать общественное внимание; но их поселение Нову в штате Миссури незадолго до того было разгромлено толпой не столь трудолюбивых и менее преуспевающих соседей. Те из мормонов, кому удалось избежать смерти в этой резне, снялись с места и двинулись через пустыню в поисках нового пристанища. Госпожа Блаватская сочла, что в таких обстоятельствах она теперь не прочь рискнуть жизнью в Мексике, и... отправилась в Новый Орлеан.36 Там она принялась было изучать вуду, но в видении получила предупреждение о том, что это очень опасная практика, и тотчас же уехала. Синнетт продолжает: Через Техас она попала в Мексику и побывала во многих местах этой небезопасной страны. В тех рискованных странствиях её охраняли собственное дерзкое бесстрашие и люди, время от времени бравшие на себя заботу о её благополучии. С особой признательностью она вспоминает одного старого канадца, известного под именем отец Жак, которого повстречала в Техасе, когда оказалась совсем одна. Он помог ей избежать многих опасностей.37 В 1852 году странствия привели её к древним руинам Центральной и Южной Америки. Некоторые из исследований, предпринятых Е. П. Б. в Центральной Америке, описаны в Исиде.38 Решив, что настала пора отправиться в Индию, она, как сообщает Синнетт, «написала некоему англичанину, с которым познакомилась два года назад в Германии и который, как ей было известно, занимался теми же поисками, и предложила присоединиться к ней в Вест-Индии, чтобы вместе отправиться на Восток». У них появился ещё один спутник—индус, его Блаватская встретила в Гондурасе. Он оказался чела, то есть учеником Великих Учителей. «Втроём искатели таинств отправились через мыс Доброй Надежды на Цейлон, а оттуда—на паруснике до Бомбея», куда и прибыли в конце 1852 года. Там они расстались, «каждого влекла своя дорога» .39 В письме к князю Дондукову-Корсакову Е. II. Б. описывает своё первое посещение Индии и упоминает также о своём учителе: В Англии я видела его всего дважды, и при нашем последнем разговоре он сказал мне: «Индия предначертана тебе, но позже, лет через двадцать восемь — тридцать. Поезжай туда и посмотри страну». Я поехала—сама не зная зачем! Я была как во сне. Провела там около двух лет, путешествуя и каждый месяц получая деньги—понятия не имея, от кого они, и добросовестно следуя по указанному пути. Я получала письма от этого индуса, но за два эти года не видела его ни разу.40 Прежде чем покинуть Индию, она попыталась проникнуть через Непал в Тибет, но вмешательство британского представителя расстроило её планы.41 О своих путешествиях Е.П.Б. рассказывала Синнетту спустя три десятилетия, когда проверить или уточнить что-либо было трудно, и это дало скептикам повод сомневаться в достоверности её слов. Главным предметом спора были сроки её первого посещения Индии: высказывалось мнение, что на самом деле она впервые попала в Индию гораздо позднее. Но история с британским представителем неожиданно получила подтверждение через два года после её смерти. В 1893 году Олкотт, во время одной из своих поездок по Индии, познакомился в поезде с отставным армейским офицером, генерал-майором Чарлзом Марри. Олкотт упомянул о своей принадлежности к Теософскому обществу, и на это Марри заметил, что много лет назад он помешал Е.П.Б. проникнуть в Тибет. Олкотт записал его рассказ на обложке своего дневника за 1893 год, а Марри удостоверил записанное своей подписью: 3 марта 1893 года С.В.Эдж и я встретили в поезде между Налхати и Калькуттой генерал-майора в отставке Ч. Марри, бывшего офицера 70-го бенгальского пехотного полка, в настоящее время — председателя муниципалитета Монгхира, который в 1854 или 1855 году повстречал Е.П.Б. в Панкабари, в предгорьях Дарджилинга. Он тогда был капитаном сапёрного отряда в Себанди. Е. П. Б. пыталась попасть в Тибет через Непал, «чтобы написать книгу», и с этой целью намеревалась переправиться через реку Рангит. Капитан М[арри], получив от часового сообщение о том, что какая-то европейская дама проследовала в том направлении, отправился за ней и вернул её обратно. Она очень сердилась, но тщетно. Около месяца она оставалась с капитаном Марри и его женой, после чего, убедившись в неосуществимости своего плана, уехала, и капитану М[арри] стало известно, что она добралась до Динаджпура. В ту пору ей было около 30 лет. Вышеизложенное верно В присутствии Г. С. О. и С. В. Эджа (подпись) Ч. Марри, генерал-майор.42 Поскольку это сообщение было опубликовано в Индии, в апрельском номере Теософа за 1893 год, у Марри было достаточно возможностей увидеть его в печати и опротестовать, если бы оно не соответствовало действительности. В 1952 году м-с Стэнли обратилась с запросом о послужном списке Марри в соответствующее учреждение в Лондоне. По официальным данным, в 1854 и 1855 годах Марри «командовал сапёрным отрядом в Себанди».43 Мэрион Мид сообщает, что Марри «рассказывал Олкотту, что в 1854 или 55 г. какая-то европейская женщина пыталась пересечь границу, но пограничная охрана вернула её назад». 44 О том, что Марри прямо называет имя Блаватской, умалчивается по вполне понятным причинам. Мид, как и многие биографы Е. П. Б., утверждает, что, покинув Россию, она на протяжении десяти лет вела беспутную жизнь в европейских столицах, а в Индии её и в помине не было, так что все её рассказы о своих путешествиях—не более чем искусный обман, равно как и её несуществующие учителя. Алберт Росон приводит свидетельства того, что в этот период Е. П. Б. путешествовала и по Америке, и по Индии. Опровергая утверждения её критиков, что она вообще никогда не была на Востоке, он в 1878 году опубликовал следующее письмо: [Некоторые] мои знакомые встречали госпожу Блаватскую далеко на Востоке; другие слышали о её пребывании там; например, выдающийся хирург Дейвид Дадли, доктор медицины из Манилы с Филиппинских островов... мистер Фрэнк Э. Хилл из Бостона, штат Массачусетс, который был в Индии несколько лет тому назад... Мистер Уильям 0'Грейди, редактор здешнего «Билдер» [Нью-Йорк], уроженец Мадраса в Индии,— частый гость у госпожи Блаватской, ибо знает её ещё по Индии. К чему повторять эти доказательства? Достаточно и одного признанного свидетельства; нежелающему принимать их— не хватит и тысячи.45 После того как Марри помешал Е. П. Б. проникнуть в Тибет, она покидает Индию. Князю Дондукову-Корсакову она объясняет, что, когда учитель написал ей: «Поезжай в Европу и занимайся там чем хочешь, но будь готова вернуться в любую минуту», она взяла «билет на Гвалиор, который потерпел крушение у мыса Доброй Надежды; но меня,—пишет она,—и ещё около двадцати пассажиров спасли».46 Больше об этом происшествии ничего не известно. ----------------------------------------------------------------------------- 3* Особого рода (лат.). — Ред. ----------------------------------------------------------------------------- ГЛАВА 4 Второй раз вокруг света Когда Е.П.Б. вернулась в Англию, уже шла Крымская война между Россией и Турцией. В декабре 1853 года англо-французский флот вошёл в Чёрное море, и в феврале 1854 г. Россия объявила войну союзникам Турции— Великобритании и Франции. Находящимся в Англии русским приходилось несладко, но Е.П.Б., по словам Веры, удерживал на островах контракт (предположительно, концертный). «В Лондоне,—пишет Вера,—приобретя известность своим музыкальным талантом, она была членом филармонического общества».47 В Англии Е. П. Б. снова видела своего учителя. Она пишет: «Мы встретились с ним в чужом доме, в Англии, куда он приезжал с одним туземным развенчанным принцем, и наша встреча ограничилась двумя разговорами, которые хотя тогда и произвели на меня сильное впечатление своею неожиданною странностью, даже суровостью, но, как и многое другие, всё это кануло с годами в Лету...»48 Под «туземным развенчанным принцем» она, возможно, имеет в виду Далипа Сингха, свергнутого махараджу Лахора. Он прибыл в Саутгемптон 18 июня 1854 года, а 1 июля был представлен королеве Виктории.49 После этой встречи Е.П.Б. направляется в Нью-Йорк.50 Там она возобновляет знакомство с А. Росоном. Он называет 1853 год, но, скорее всего, это было годом позже. Когда он познакомился с ней в Каире, ей было девятнадцать. Теперь же ей «двадцать два или три», и Росон позже вспоминал о ней гак: Лицо у неё было круглое, как луна,—такая форма высоко ценится на Востоке; глаза ясные и чистые, мягкие, как у газели, когда она спокойна, но вспыхивающие по-змеиному, когда она сердится или возбуждена. Лет до тридцати она сохраняла девичью фигуру, гибкую, мускулистую и хорошо сложённую, способную радовать глаз художника. Руки и ноги у неё были маленькие и изящные, как у нежной девушки... Устоять перед ней было невозможно, всего за одну беседу она способна покорить любого человека, успевшего приобрести достаточно жизненного опыта, чтобы не считать себя центром мироздания. Её мало трогало мужское восхищение, говорит Росон. Он увидел её «неутомимой искательницей знания, постоянно работающей и неудовлетворённой. Больше света, больше фактов, прогрессивные теории, различные гипотезы, новые предположения—постоянное устремление к идеалу».51 Из Нью-Йорка, как сообщает Синнетт, Е. П. Б. отправилась «сначала в Чикаго, в то время юный город... а потом—на Дальний Запад и через Скалистые горы с караванами переселенцев, пока наконец не остановилась на некоторое время в Сан-Франциско», откуда отплыла на Восток." Как пишет Джон Унру в своей классической книге Через равнины, «путешественников 50-х годов ожидали тяжкие испытания». Трудности пути отнюдь не исчерпывались переправами через бурные реки и переходами через огромные пространства выжженных, безводных пустынь. Смертельная опасность грозила переселенцам, если ломалось колесо повозки или быки падали от изнеможения. Скалистые горы переходили по Южному перевалу в штате Вайоминг, высотой семь тысяч футов. Перейдя Скалистые горы, многие путешественники, и Е. П. Б. в их числе, отдыхали и пополняли запасы в Солт-Лейк-Сити. Е.П.Б. переночевала у мормонов, в доме Эммелин Б.Уэллс (1828-1921), издательницы и редактора Bуманз экспонент. Э.Уэллс рассказывала внучке, Дэйзи Вудз-Аллен, что госпожа Блаватская была в мужской обуви, потому что ей предстояло идти по сильно пересечённой местности. Похоже, она направлялась в Мексику." Унру замечает, что «несмотря на гостиницы и трактиры, многие переселенцы на время пребывания в Солт-Лейк-Сити останавливались в семьях мормонов».54 Если Е.П.Б. действительно собиралась посетить Мексику и другие страны Центральной и Южной Америки, то она вполне могла воспользоваться одним из многочисленных каботажных судов, плававших до Сан-Франциско55) а оттуда уже отправиться на Восток. Первая встреча с Тихим океаном нередко вызывает у путешественников благоговейные чувства. Уолт Уитмен запечатлел это в стихотворении «Гляжу на запад с берегов Калифорнии», посвященном тому, как много веков назад в древней Индии началось его паломничество на запад, и вот теперь Гляжу на запад с берегов Калифорнии, Вопрошаю, не ведая усталости, ищу ещё не найденное. Я дитя, очень старое... в сторону отчего дома... в дальнюю даль смотрю, Смотрю с берегов моего Западного моря, круг почти завершен; Потому что отправившись на Запад из Индостана, из Кашмирских долин... Долго бродил я с тех пор, обошёл весь земной шар, И вот теперь снова гляжу в сторону дома, довольный и радостный, (Но где же то, за чем я отправился в путь так давно? И почему оно до сих пор не найдено?)56 Когда Е. П. Б. пересекла Тихий океан и в 1855 или 1856 году достигла Калькутты57, она, наверное, спрашивала себя о том же: «Почему до сих пор не найдено?» ГЛАВА 5 Мудрецы Востока Напомним, что во время первого посещения Индии Е. П. Б. не встречалась со своим учителем, хотя и отправилась туда по его указанию. На сей раз всё было иначе. В следующих отрывках из Разоблаченной Исиды Е. П. Б., похоже, объединяет оба путешествия в одно: Когда, много лет тому назад, Ошибка! Закладка не определена. первый раз путешествовали по Востоку, исследуя тайники его покинутых святилищ, два мучительных и постоянно приходящих на ум вопроса угнетали наш ум: Где, кто, что есть БОГ? Кто видел когда-нибудь БЕССМЕРТНЫЙ ДУХ человеческий и смог убедиться в бессмертии человека? Стремясь изо всех сил разрешить эти ставящие в тупик вопросы, мы именно тогда и соприкоснулись с некоторыми людьми, наделёнными такими таинственными силами и такими глубокими познаниями, что поистине мы можем назвать их мудрецами Востока... Они показали нам, что при объединении науки с религией (курсив наш. — С. К.) существование Бога и бессмертие человеческого духа могут быть доказаны так же, как теорема Евклида. В первый раз мы убедились, что в восточной философии нет места ни для какой другой веры, кроме абсолютной и непоколебимой веры во всемогущество собственного бессмертного я человека. Нас учили, что всемогущество это проистекает из родства человеческого духа со Всемирной Душою— Богом! И тот, говорили нам, не может быть доказан ничем иным, кроме духа человеческого. Человек- дух свидетельствует о Боге-духе, как одна капля воды свидетельствует об источнике, откуда она, должно быть, произошла. Потому, говорит она, когда встречаешь такого человека, подобного этим мудрецам Востока, «обнаруживающего огромные способности, управляющего силами природы и открывающего взору мир духа, мыслящий ум преисполняется уверенностью, что если такое под силу духовному эго одного человека, то способности Ошибка! Закладка не определена.должны быть, соответственно, необъятными—так целый океан размерами и мощью неизмеримо превосходит отдельную каплю. Ошибка! Закладка не определена., свидетельствуйте о душе человека её чудесными силами—и вы свидетельствуете о Боге!.. Такое знание бесценно; и оно оставалось скрытым только от тех, кто пренебрегал им, осмеивал его или отрицал его существование».59 Относительно своего пребывания в Индии в 1856 году Е. П. Б. писала Синнетту: «Ездила с места на место, никогда не называла себя русской, и люди считали меня той, кем мне хотелось... Вздумай я описать моё пребывание в Индии только в том году, вышла бы целая книга».60 Часть этого путешествия действительно вошла в книгу Из пещер и дебрей Индостана. Она составлена из очерков, написанных ею в период с 1879 по 1886 год под псевдонимом Радда-Бай и впервые появившихся в Московских ведомостях, редактором которых был известный журналист М. Н. Катков. Статьи вызвали такой интерес, что в 1883 году Катков переиздал их в приложении к Русскому вестнику, а потом опубликовал новые письма, написанные специально для этого журнала." Е. П. Б. в беллетристической форме описывала свои путешествия с учителем, который выведен в книге под именем Гулаб-Синг." «Приводимые мной факты и персонажи подлинны,— пишет она Синнетту,—я просто собрала вместе в трёх-четырёх-месячном отрезке времени события и случаи, происходившие на протяжении ряда лет, равно как и часть феноменов, которые показывал мне Учитель».63 Многие из них, по её словам, относятся к её второму посещению Индии. Хотя 3. Венгерова весьма критически относится к некоторым сторонам деятельности Блаватской, эту её книгу об Индии она характеризует в очень лестных выражениях: «Из пещер и дебрей Индостана» нельзя включить в разряд обыкновенных, более или менее живописных описаний заморских стран. Автор — не любопытствующий турист, описывающий виденные им диковины, а, скорее, член научной экспедиции, задавшийся целью изучить основы истории человечества в застывшей цивилизации Индии. Эта специальная цель проглядывает во всех описаниях Радды-Бай и придаёт им своеобразную прелесть. Всё, что свидетельствует о великом прошлом ныне порабощенной нации, выдвигается автором на первый план. Просто, но в высшей степени художественно описывает она гениальные постройки, покрывающие Индию с незапамятных времён и на которые протекающие тысячелетия не имеют никакого влияния... Но более чем все произведения искусства, свидетельствующие о высоте цивилизации индусов, более чем пышная природа страны, где действительность превосходит самое пылкое воображение, Блаватскую занимает внутренний быт туземцев. Она имела возможность близко изучать их жизнь и ознакомиться с их пониманием вещей, так как селилась повсюду, куда приезжала, не в европейских частях городов, а в чисто индийских домах (бенглоу) среди туземцев... Читая её книгу, нельзя забывать ни на минуту, что Радда-Бай—прежде всего теософка, что она отправилась в Индию в поисках за сокровенными знаниями Востока и что её внимание прежде всего останавливают учения индийских мудрецов... Особенно же её занимает таинственная секта радж-йогов, святых мудрецов, которые особым напряжением своих духовных сил, чем-то вроде многолетней душевной гимнастики, доходят до умения совершать несомненные чудеса: так, лично знакомый Блаватской радж-йог Гулаб-Синг... отвечал на вопросы, которые Блаватская задавала ему лишь мысленно, исчезал и появлялся совершенно неожиданно для всех, открывал им в горах таинственные входы, чрез которые они попадали в дивные подземные храмы и т. д. И всё это он совершал просто, стараясь каждый раз объяснить естественным путём свои действия. Многие из описываемых Блаватской чудес Гулаб-Синга напоминают позднейшие феномены самой Блаватской. Не от таинственного ли Гулаб-Синга позаимствовалась она умением «создавать» и дезинтегрировать предметы? 64 Не сумев проникнуть в Тибет через Непал во время первого посещения Индии) Е.П.Б. предпринимает новую попытку пробраться туда через Кашмир. К сообщению о встрече с генерал- майором Марри, помешавшем ей в первый раз, полковник Олкотт добавляет: Следы другой её попытки проникнуть в Тибет я обнаружил во время одной из моих деловых поездок по Северной Индии, благодаря одному индийскому господину из Барели (?). В первый же раз, когда Е.П.Б. оказалась на этой станции после нашего приезда в Индию [в 1879 г.], этот господин признал в ней ту европейскую леди, которая была его гостьей мною лет назад, когда направлялась на север, чтобы попытаться проникнуть в Тибет через Кашмир. Они мило поболтали о старых временах.65 Кашмир находится на северо-западе Индии, и одна из ею областей раньше называлась Малый Тибет. Дальше к северу расположен Западный Тибет. Синнетт сообщает, что в Лахоре Е. П. Б. встретилась с немцем Кюльвейном, давним приятелем её отца, бывшим лютеранским священником. Когда он отправлялся в путешествие по Востоку с двумя своими друзьями, полковник Ган, обеспокоенный судьбой дочери, просил Кюльвейна попытаться разыскать её.66 Вчетвером они пересекли Кашмир в сопровождении татарского шамана. Шаман присоединился к отряду, когда узнал, что в нём есть русские, полагая, что они помогут ему вернуться на родину, в Сибирь, после двадцатилетнего отсутствия. Переодевшись в местные одежды, отряд попытался проникнуть в Тибет. Однако Кюльвейн заболел, и ему пришлось возвратиться обратно. Двух его друзей не пропустили через границу, а Е.П.Б. и шаману было дозволено продолжить путь. Возможно, самым надёжным пропуском для Е.П.Б. были монгольские черты её лица. О некоторых эпизодах из этого путешествия рассказывается в Исиде. Один случай связан с шаманом и его талисманом, который он носил «на шнурке под левой рукой». «Зачем он [талисман] тебе, и в чём его достоинства?» — такой вопрос мы часто задавали нашему проводнику. На это он никогда не отвечал прямо, но уклонялся от объяснений, обещая, что как только представится случай и мы будем одни, он попросит камень ответить за него... Но день, когда камень «заговорил», настал очень скоро. Это произошло в самый критический час жизни автора этих строк, когда бродяжническая натура путешественницы увлекла её в далёкие края, где цивилизация неведома, а безопасность не может быть гарантирована и на час. Однажды, когда все кочевники ушли из юрты, чтобы присутствовать при ламаистской церемонии, Е. П. Б. напомнила шаману о его обещании. ...Сунув руку за пазуху, он вынул оттуда камешек размером с грецкий орех и, осторожно развернув его, поспешно, как показалось, проглотил его. Через несколько мгновений его конечности похолодели, тело утратило гибкость—и он упал, холодный и неподвижный как труп. Если бы не слабое подёргивание его губ при каждом задаваемом вопросе, то эта сцена могла бы вызвать смятение, более того—ужас... В течение более чем двух часов нам были даны самые что ни на есть веские, недвусмысленные доказательства, что астральная душа шамана путешествовала, повинуясь нашему не высказанному вслух желанию. Е.П.Б. попросила навестить её давнюю приятельницу, знатную румынку из Валахии, и обратить мысли этой дамы к ней. «Голос, который, казалось, исходил из самых недр земли», сообщил, что старая барыня сидит в саду и читает письмо. Е.П.Б. быстро отыскала записную книжку и карандаш и записала содержание письма, которое диктовалось медленно, чтобы она могла на слух записать слова на валашском языке, которого не знала. Через девять месяцев она получила письмо от своей валашской приятельницы в ответ на своё послание, куда она вложила страницу из записной книжки и в котором спрашивала свою подругу, что она делала в тот день, описав виденную ею сцену. Женщина эта, хотя и была предрасположена к мистике, совершенно не верила «в оккультные феномены подобного рода»; она ответила, что «в то утро она сидела в саду, занимаясь прозаическим делом—варила варенье; письмо, присланное ей, слово в слово повторило письмо, полученное ею от её брата; внезапно — вследствие жары, как она думала,—она упала в обморок и отчётливо запомнила, что ей привиделась автор этих строк в пустынной местности (которую она подробно описала), сидящая, как она выразилась, под „цыганской палаткой". „Отныне,—добавила она,—я более не могу сомневаться!"» Е.П.Б. продолжает: Но наш опыт получил ещё более убедительное подтверждение. Мы направили внутреннее эго шамана к тому самому другу, о котором уже упоминали в этой главе,—к качи из Лхасы, который постоянно совершает поездки в Британскую Индию и обратно. Мы знаем, что он был извещен о нашем критическом положении в пустыне, так как несколькими часами спустя пришла помощь и мы были спасены отрядом из двадцати пяти всадников, посланных их начальником разыскать нас в том самом месте, где мы находились, о котором ни один живой человек, обладающий обычными способностями, не мог бы узнать. Во главе этого эскорта был Шаберон, «адепт», которого мы ни до, ни после этого не видели, ибо он никогда не покидал своего сумэ (ламаистского монастыря), доступа в который у нас не было. Но он был личным другом этого качи." «Это происшествие,—говорит Синнетт,—положило конец скитаниям госпожи Блаватской по Тибету, и её препроводили назад к границе такими дорогами и перевалами, о существовании которых она и не подозревала...» Он добавляет, что «её оккультный покровитель приказал ей покинуть страну незадолго до беспорядков, начавшихся в Индии в 1857 году». Речь идёт о восстании сипаев, вспыхнувшем в мае и распространившемся настолько широко, что британское владычество в Индии оказалось под угрозой. На голландском судне Е.П.Б. отплыла из Мадраса на Яву, «для занятий определённого рода», по указанию учителя." Затем она вернулась в Европу. ----------------------------------------------------------------------------- *По всему тексту Разоблаченной Исиды Е. П. Б. использует авторское «мы». — С. К. ** В более поздних сочинениях Е.П.Б. говорит о Боге как о не имеющем пола. В Тайной Доктрине она замечает, что выражение «Бог-Отец»—это «антропоморфный вымысел».58 — С. К. *** Из ничего ничто не происходит (лат.). — Ред. ----------------------------------------------------------------------------- Часть III. Годы становления ГЛАВА I Снова в России Стояла рождественская ночь, подходил к концу 1858 год. Сестра Е.П.Б. Вера, оставшись вдовой с двумя малыми детьми на руках, приехала на зиму вместе с отцом в Псков к своему свёкру, генералу Николаю Александровичу Яхонтову. На Рождество там справляли свадьбу. «Мы сидели за ужином,—вспоминает Вера (от третьего лица).—В сенях беспрестанно раздавались звонки людей приезжавших с экипажами гостей. В ту минуту, когда шафера провозгласили здоровье молодых, раздался звонок Блаватской, и сестра её, повинуясь неизвестному ей чувству, несмотря на эту торжественную минуту, вскочила из-за стола и побежала сама отворить двери, в полном убеждении, что приехала сестра».1 Вернувшись из Индии в Европу, Е. П. Б. провела несколько месяцев во Франции и Германии, а затем направилась к родственникам, в Санкт-Петербург. Сначала она заехала к Надежде Андреевне, но попросила её никому об этом не рассказывать. Е.П.Б. опасалась, как бы муж не заявил вдруг о своих супружеских правах, и поэтому решила через неё разведать о его намерениях. Он ответил: Можете уверить Е. П. честным моим словом-ветом (от вето. — Ред.), что я никогда её преследовать не буду. Вот уже скоро 10 лет со времени моего несчастия, и потому, [скажу я Вам, я достаточно] выработал свой характер, и сделался ко всему равнодушен, и даже очень часто смеюсь над глупостями, которые совершились... Ко всему можно привыкнуть. Так я привык к безотрадной жизни в Эривани.2 После приезда сестры Вера, конечно, ждала рассказов о её путешествиях, но узнала только, что Елена все эти годы «провела в чужих краях, в непрерывных поездках по Европе, Азии и Америке».3 Позднее, объясняя Синнетту причину своей сдержанности, Е.П.Б. писала: «С семнадцати лет и до сорока во время своих путешествий я старалась уничтожить следы своего пребывания повсюду, где бы мне ни приходилось останавливаться... Я никогда никому не сообщала, где была и что делала. Стань я обычной п—, [мои родные] смирились бы с этим скорее, нежели с моими занятиями оккультизмом». Узнай они, чем Елена занимается, они сочли бы, что она попалась в сети дьявола.4 По поводу тех своих недоброжелателей, которые пытались выведать её прошлое, она как-то сказала: Даже своим лучшим друзьям я не много рассказывала о [своих] путешествиях и никогда не стремилась удовлетворить чьё-либо любопытство, тем более любопытство моих врагов. Последним не возбраняется распространять небылицы обо мне и верить в них, если они того пожелают, а также измышлять новые, по мере того как прежние со временем поизносятся. В самом деле, почему бы им так не поступать, раз они не верят в адептов теософии [учителей мудрости]?5 Хорошему знакомому Е. П. Б. писала: «Есть несколько "страниц из истории моей жизни"... я скорее умру, чем открою их, но не оттого, что мне за них стыдно, а потому что они слишком сокровенны».6 ГЛАВА 2 Оккультные чудеса во Пскове В сериях статей о сестре, первоначально опубликованных в русском журнале Ребус, Вера Желиховская писала: Людям, следящим за периодическими изданиями, приходилось не раз встречать на столбцах газет имя Елены Петровны Блаватской. Если то были иностранные газеты,—благо ей! Если же русские — чего, чего не взводилось ими на её бедную голову! И не повторить всех клевет и всех нелепостей, которыми осыпают её соотечественники. Начиная от обманов, шарлатанства и до уголовных преступлений включительно. Мы Е. П. знаем хорошо: были близко знакомы с нею с раннего детства её и до зрелых лет. Мы давно искали возможности представить интересующимся этой личностью, «из ряду - вон», несколько беглых очерков о ней. Поверят нашему правдивому слову или нет,—мы не заботимся, довольные сознанием, что выскажем правду — единственную, кажется, правду, сказанную о ней в России.7 Две серии её статей — «Правда о Е. П. Блаватской», под псевдонимом И. Я., и «Необъяснимое или необъяснённое. (Из личных и семейных воспоминаний)»—были настолько популярны, что вслед за тем вышли отдельными брошюрами. Когда Е. П. Б. вернулась в Россию, то, по свидетельству Веры, она «уже была окружена таинственною атмосферой явлений, видимых и слышимых, и ощутительных для всех её окружавших, но совершенно ненормальных и непонятных».8 Позднее Е. П. Б. рассказывала сооснователю Теософского общества У. Джаджу, что в «это время она позволяла себе играть психическими силами, чтобы научиться полностью понимать их и управлять ими».9 Вера пишет: С той же самой ночи все живущие в квартире заметили странные звуки, сухие и резкие, раздававшиеся во всех предметах, окружавших приезжую... Настойчивые расспросы сестры привели её к сознанию, что проявления эти сопутствуют ей, без её воли и желания, то усиливаясь, то ослабевая, а порой и совсем прекращаясь... Дело в том, что стук был не просто неосмысленный стук, а нечто одарённое понятием и разумом; мало этого: нечто имевшее дар узнавать невысказанные мысли, нечто свободно проникавшее в сокровеннейшее каждого человека и свободно разоблачавшее все его прошлые дела и настоящие помышления. Я — мы, — родственники сестры Ел[ены] Петр[овны], жили вообще довольно открыто; её присутствие привлекало к нам множество посетителей, из которых ни один не остался не удовлетворённым по части столоверчения и столописания или, правильнее, стукописания, потому что ответы давались посредством стука, раздававшегося, при произнесении азбуки, на известной букве, и таким образом составлялись целые речи на всевозможных языках, даже совершенно неизвестных медиуму... Обыкновенно она сидела себе спокойно за какой-нибудь ручной работой в кресле или на диване, по-видимому не принимая ни малейшего участия в суете, происходившей вокруг неё; а кругом кипела работа. Кто-нибудь говорил громко азбуку; другой записывал буквы; третьи спешили задавать мысленные вопросы... Она была и хорошим пишущим медиумом; хотя этим способом говорить можно гораздо скорее и проще, но она его не любила именно потому, что боялась подозрений.10 О постукиваниях сама Е. П. Б. говорит так: Каждый раз, когда надо передать чью-то мысль посредством стуков... нужно в первую очередь поймать... мысль запрашивающего, а сделав это, хорошенько запомнить её, поскольку она часто пропадает; потом необходимо следить за буквами алфавита, когда те читаются или выбираются, подготовить поток энергии, который должен произвести стук на правильной букве, и затем заставить его выплеснуться в нужный момент, выбрав в качестве проводника стол или любой другой объект. Это намного труднее, чем автоматическое письмо. Вера отмечает: Когда же заявлялись прямые сомнения в её честности, высказывались прямо глупейшие предположения, что это стучит она сама, что у неё в кармане такая машинка или что она щелкает ногтями; а в том случае, когда руки её были заняты шитьём, то предполагали щёлканье пальцами ног,—тогда Е.П. беспрекословно подчинялась самым нелепым требованиям: её обыскивали, ей связывали руки и ноги, а иногда укладывали её на мягкий диван, снимали с неё башмаки, руки же и ноги клали на подушку, чтоб они были у всех на виду, и требовали, чтобы она сделала так, чтоб стуки раздавались подальше, в других концах комнаты. Тогда она прямо заявляла, что это не в её власти, что она попытается, но за успех ручаться не может. Однако почти всегда желание её исполнялось, особенно вначале и в тех случаях, когда налицо были люди серьёзно интересовавшиеся: стуки раздавались в потолке, в окнах, в мебели, стоявшей на противоположной стене... Но порой незримые деятели зло подшучивали над насмешниками. Одному юному учителю М. чуть не сбросили с носа очков, застучав в стекла так сильно, что он схватился за них и побледнел, как полотно. Одной даме,Ошибка! Закладка не определена., ещё весьма занятой собою, на её игриво-насмешливые вопросы о том, что составляет лучший проводник для их сообщений с людьми, они отвечали: «Золото. Мы это сейчас тебе докажем...» Дама сидела, слегка открыв губы в насмешливой улыбке. Едва записывавший буквы прочел этот ответ, как она схватилась за рот, и всё лицо её исказилось испугом и изумлением!.. Все переглянулись. Все поняли, что дама почувствовала сотрясение в золотой пластинке своих фальшивых зубов, и когда она в ту же минуту встала и распрощалась, разразился гомерический смех над проделкой её антагонистов.12 В то время Вера, как и большинство других людей, объясняла это явление медиумическими силами своей сестры, но Е. П. Б. всегда отрицала это: Сестра моя Е. П. Блаватская большую часть десятилетнего своего пребывания вне России провела в Индии, где, как известно, спиритическая теория в большом презрении, и так называемые у нас медиумические явления объясняются гам совершенно иными причинами, таким источником, черпать из которого сестра считает унизительным для своего человеческого достоинства, почему и не признаёт в себе этой силы. (По письмам сестры мне известно, что она осталась очень недовольна многим из рассказанного о ней автором статьи «Правда о Е. П. Блаватской». Она утверждает и теперь, что влияла на неё тогда, как и ныне, совсем другая сила — та, которой пользуются индийские мудрецы, Радж- Йоги. Что даже тени, которые она видела всю свою жизнь, были не привидения или призраки отшедших, а явления этих всесильных друзей её в их астральной оболочке.) Но как бы там ни было, какова бы ни была сила, производившая явления, но в продолжение времени, проведённого мною вместе с сестрой Еленой у Я[хонто]вых, явления эти происходили постоянно на виду у всех, веривших им и не веривших, и всех повергали в изум-ление.13 Неверующими оставались отец, Петр Алексеевич Ган, и браг Леонид. Скептицизм последнего, впрочем, поколебался в один из вечеров, когда у Яхонтовых в очередной раз собралось много гостей. Следующий рассказ Веры приводится в немного сокращенном виде. Это был сильный, коренастый юноша, пропитанный латинской и германской премудростью дерптского университета. Он остановился за спиной сестры и слушал её рассказы о том, как в присутствии медиума Юма некоторые лёгкие предметы делались настолько тяжёлыми, что их невозможно было оторвать от пола, а другие, несравненно более тяжёлые, напротив, становились необычайно лёгкими. — И ты можешь это сделать?—иронически спросил молодой человек у своей сестры. — Иногда делала, но за удачу ручаться не могу,—хладнокровно ответила Блаватская. — А попробовать можно?—спросил кто-то, и все наперерыв стали просить её. — Извольте, я попробую; но прошу помнить, что моя сила не равна Юмовской и что я ничего не обещаю. Я буду смотреть на этот шахматный столик... Кто желает, пусть приподнимет его теперь,—и после того, как я на него посмотрю... Один из молодых людей решительно подошёл и приподнял столик, как перышко. — Хорошо. Потрудитесь поставить его обратно и отойти. Прика